Персональный сайт Виталия Богомолова
Сайт о творчестве писателя

Рассказ ко дню пограничника

Молитва из маминого клубочка После боёв на острове Даманском в марте 1969 года на границе с Китаем была введе-на более жёсткая инструкция по охране наших рубежей. Мы теперь могли открывать огонь на поражение, а не давать бесполезные и бессмысленные «отмашки», если видели, что вооружённые китайцы переходили на нашу территорию. И если до этого мы уходили в наряд по охране границы, имея в экипировке автомат и пару магазинов с патронами к нему, то теперь нам добавили ещё два магазина, дали пару гранат, штык-нож и обязательно «мэсээл» – малую сапёрную лопату. Лето шестьдесят девятого года было для нашей заставы просто сумасшедшим. Обста-новка держала нервы в постоянном накале: ведь, уходя ежесуточно в наряд по охране гра-ницы, ты не знаешь – вернёшься ли из него... Всё время ожидали нападений. Они случа-лись то на одной, то на другой заставе необъятной китайской границы, информацию эту до нас доводили. Службу несли в усиленном режиме. А, отоспавшись после ночного наряда и пообедав, мы вооружались ломами, лопатами, кирками и строили оборонительные сооружения вокруг заставы: копали траншеи, рыли блиндажи, бетонировали доты – всё вручную, до изнеможения. В армии такой труд стоит дёшево. Долбили камень: застава стояла в предгорье, и каменистого грунта хватало – ко-нец лома, заострённого в кузнице соседнего села Ак-Чока методом ковки, очень скоро превращался в тупой и округлый, как яйцо. Что поразительно, все предыдущие годы опорный пункт нашей заставы находился на холме в двух километрах от неё. То есть в случае военных действий мы должны были хватать, кому что положено согласно боевому расчету, и мчаться в опорный пункт. Бежать с заставы! И это как-то не укладывалось в наших головах: на заставе – стены метровой толщины, на заставе – склад оружия и боеприпасов, продукты, наконец, а мы должны всё это бросить и два километра бежать в тыл по открытой местности, где нас перещёлкали бы, как куропаток, на первой же сотне метров. Да если бы и удалось кому-то добежать до окопов опорного – всё равно ты на все сто обречён на смерть. Много ли утащишь с собой боезапаса?.. После Даманского и вооруженных стычек на других заставах это, видимо, дошло до высокого начальства – генерал округа Меркулов не однажды побывал в нашем Бах-ти́нском отряде, и оборону строить принялись непосредственно вокруг заставы. Выко-пали траншеи по полному профилю. А выход в них был устроен у нас прямо из кубрика, из спального помещения казармы. Откроешь люк в полу, прыгнешь в него и выбегаешь, куда тебе положено... В особо напряжённые периоды спали, случалось, прямо в окопах, а если в кубрике, то, сняв лишь сапоги. Подсумок с патронами на поясе, автомат возле кровати на полу, чтоб руку опустил и... Моя кровать стояла возле окошка, и когда ложился спать, то каждый раз мне станови-лось жутковато, ведь в случае нападения на заставу – первые гранаты полетят в окна. По-том кто-то, может быть, начальник заставы капитан Голубев, догадался сплести маты из прутьев кустарника, росшего вдоль арыка, и этими матами стали завешивать на ночь окна спального помещения. * * * Напали они на рассвете. Санька Гука́лов – пулемётчик-богатырь – был убит в ходе со-общения на полдороге от казармы к доту, пуля разворотила голову... Его второй номер – Мальцев, одутловатый чернявый коротышка, – выронив банки с патронами, стоял над убитым, как мраморный, с выражением смертельно напуганного идиота. Подхватив Санькин пулемёт, я покрыл Мальцева такими приказными словами, не за-писанными ни в одном уставе, что он сразу опомнился. Влетев в дот, я установил пулемёт на со́шки к амбразуре и закричал на Мальцева, чтоб скорее подавал ленту с патронами, ведь в таких ситуациях решают всё секунды. Но у него тряслись руки, а подбородок скакал, как лапка швейной машинки, он ничего не сообра-жал, опять лишившись самообладания. Пришлось «плюнуть» на него и самому присоеди-нить банку, накинуть ленту. Я открыл огонь. Они шли валом, как катится морская вода, и мне тоскливо подумалось, что воевать с ними придётся нам недолго... Ну, сколько продержатся три десятка человек против такой орды?.. Лента кончилась мгновенно. До меня дошло, что в горячке я посылаю пули в белый свет и толку от моей стрельбы – никакого, один шумовой эффект разве что. Мальцев постепенно всё-таки приходил в себя и сумел присоединить новую банку, накинул ленту. Кругом шла стрельба, застава оборонялась. Воняло терпким пороховым дымом, пер-шило в носоглотке. Кто-то закричал страшным воплем, видимо, тяжело раненный. От этого жалобного крика даже спину прохватывало колючей судорогой. Я приказал Мальцеву бежать скорее за патронами, а сам стал вести огонь хладнокровней, прицельно. Эффект был поразительный: теряя соплеменников и повинуясь страху смерти, враже-ские цепи сразу залегли. Теперь я стрелял только тогда, когда противник поднимался, чтоб и наверняка и чтоб ствол пулемёта не перегревался: давал ему передышку, хотя сменный лежал в чехле рядом. Мальцев, весь расхристанный, бледный и взмокший, пыхтя, приволок сразу четыре банки. Его глаза, выпученные от страха, казалось, так сейчас и выкатятся из своих гнёзд. Но вскоре мы освоились настолько, что уже не давали врагу, как говорится, и головы поднять. И всё же вражеские командиры сделали что-то такое, что заставило их солдат преодо-леть власть смерти, оторваться от земли, и они вновь пошли валом в атаку, не жалея себя, больше не замечая, казалось, нашего беспощадного огня. Кончилась очередная лента. Я откинул крышку коробки затвора для перезарядки. По-сле металлического лязга пулемётного механизма и оглушительного треска стрельбы по-казалось в это мгновение в доте совсем даже тихо. Слышалось потерянное бормотание Мальцева: «Старшина-а, старшина-а...» Он вновь не мог справиться с патронной банкой. И тут скрипучая дощаная дверца сзади нас распахнулась с такой резкостью, что мы оба, как по команде, повернулись к ней всем корпусом. Два автомата уставились в нас чёрными зрачками стволов. Смерть оказалась так близ-ко и неожиданно, что не хватило времени даже испугаться. Наверное, видя, что у нас в руках ничего нет, враги не выстрелили, а скомандовали: – Шоу цзюцилай! Они как будто знали, что мы всё лето мусолили выданные нам разговорники, где в русской транскрипции были расписаны различные команды, которые нам следовало подавать в случае... Но сейчас смысл команды до меня дошёл не через слух, а, наверное, через поры на коже. До Мальцева, видимо, тоже, потому что руки наши поднялись вверх одновременно. – Цзыхуй юань! – кивнул на меня со злорадной усмешкой один из «хунхузов», заме-тив на погонах широкий галун. Нас провели во двор заставы, занятой врагом. Ни одного живого нашего погранич-ника не было видно. А из узкоглазых басурман, кроме этих двух, никто на нас внимания не обращал. Они же беспощадно и больно подтыкали нас в спины штык-ножами автоматов Калашникова (вооружили мы братьев), но теперь нам спешить, похоже, было уже некуда… На китайской стороне взошло солнышко, кожа лица уже чувствовала его доброе тепло. Накатило невыносимо тоскливое ощущение, что мы с Мальцевым обречены разде-лить горькую участь наших погибших товарищей. В этот момент мне и вспомнился мой вещмешок, подвязанный, как и положено, к сет-ке под солдатской кроватью. В нём лежал клубочек белых ниток, перепачканный сверху до серости. Два года назад, провожая меня в армию, мама навила́ этот клубочек на бумаж-ку, где её рукой была написана молитва, в эту бумажку был завёрнут крохотный алюми-ниевый образок – простенький медальон с изображением Богородицы на одной стороне и Николая Чудотворца на другой. Вера в Бога – тем более в армии – тогда была под строгим запретом. Потому молитва и оказалась надёжно запрятана в нитки, чтобы её не нашли командиры и я через это как-нибудь не пострадал: прошедшая «десятилетку» в сталинских лагерях Свердловской об-ласти, мама знала, что делала. Молитва и образок должны были хранить меня от бед, и мама наказывала беречь клу-бочек, не терять его. И я, как мог, берёг, на загрязнившиеся мои нитки никто не покушал-ся; но молитвы, конечно, я не знал, только помнились случайно отпечатавшиеся в памяти моей три первых слова: «Да воскреснет Бог...», о которых мне в эту минуту (как о послед-ней соломинке) и подумалось в неотвратимой смертельной тоске... Они подвели нас ко крыльцу Ленинской комнаты, жестом приказали подняться на вторую, верхнюю ступеньку, вскинули автоматы. Мальцев, жалобно всхлипывая, плакал, как ребёнок, разрывая моё сердце. Сверху китайцы показались мне совсем низкорослыми. Один из них с широкой, по-дурацки весёлой улыбкой скомандовал: – Кайхо! Склоняя перед смертью голову, взглядом я ещё успел поймать на срезе автоматного ствола, наведённого мне в лоб, блеснувший огонь пороховой вспышки, и в то же мгнове-ние солнечный день обрезала для меня чёрная, как сажа, тьма, в ней исчезло всё: словно меня перекинуло в период до сотворения мира – угасло сознание… * * * Когда глаза мои открылись, и я постепенно начал приходить в себя – была ночь: в чёрном южном небе золотисто светились звёзды. Я с трудом сел, испытывая невыноси-мую боль в темени. Приложил руку и ощутил выше лба продолговатую корку запёкшейся крови. Всё вспомнил и догадался обрадовано, что пуля попала мне в голову каким-то чу-дом под малым углом и срикошетила от крепкой в этом месте кости. Мальцев лежал тут же, дотронулся до него – он был холодным… Во дворе заставы, весело перебрасываясь мяукающими непонятными словами, снова-ли вражеские воины, занимаясь какими-то своими делами. Встать на ноги сил у меня не было, да и заметили бы сразу, если бы удалось подняться, а потому я лёг на живот и тихо, осторожно пополз вдоль бассейна к погребу, дальше – мимо заправочной, мимо собачни-ка, за территорию заставы, в тыл, в сопки, в надежде попасть к своим. И выполз к утру. Но меня поразило – откуда здесь появились наши уральские берёзы? Раньше их не было... И в недоумении этом я и очнулся: в кубрике, на своей кровати, рядом с которой лежал мой боевой друг – автомат. Оказывается, и бой, и расстрел мне в эту ночь приснились... Весь день проходил я тогда в шоке, суеверно гадая, к чему такой жуткий сон?.. С тех пор прошло более тридцати лет. Наверное, тысячи разных снов перевидал я за это время, но почти все они забылись, а этот – до сего дня стоит перед глазами, такое по-трясение пережил я в нём. И только теперь я понял, в чём тут дело: да, происходило-то всё во сне, но ощущения переживались реальные, я испытал настоящее расстреляние, настоящий уход за черту бытия... Зачем, для чего дал мне Творец испытать это во сне? Ведь просто так, убеждаюсь я с годами всё больше, ничего в этой жизни не бывает. Может, для понимания, что жизнь – дар бесценный? Для предостережения, что играться легкомысленно этим даром нельзя, опасно. К чему Он готовил меня? Исполняю ли я своё предназначение? Царствие Небесное маме моей, не раз спасался той молитвой её, когда бывал возле смерти реальной, а не во сне. А клубочек я берегу до сего дня и молитву Животворящему Кресту знаю теперь наизусть.