Персональный сайт Виталия Богомолова
Сайт о творчестве писателя

Среди душманов

Среди душманов

(Киноповесть)

Не дай мне Бог сойти с ума.
А.С. Пушкин

А я бы этих сумасшедших уничтожал!
Мнение обывателя

Домик на вертикальной жёрдочке. Весна. Скворцы кормят своих птенцов, приносят им червяков и подают в отверстие скворечника. Изнутри слышна пронзительно-требовательная пискотня потомства.
Скворечник – возле уютного домика в два окна, с палисадником и зацветающей в нём сиренью. Рядом с усадьбой проходит дорога, за нею, напротив – другой дом.
Если, к примеру, бросить взгляд с высоты полёта вертолёта, то можно увидеть, как серая полоска дороги убегает от деревни через ярко-молодо-зелёные пастбищные луга со стадом коров на них, через мост, за реку. У одинокого дома, приютившегося под огромными тополями, дорога сворачивает и выбегает в гору, а дальше тянется полем в другое селение, видимое вдалеке: купы тополей, крыши домов, шесты телеантенн над ними. Колёсный трактор таскает по полю две сеялки, за ними клубится, не отставая, серое облако пыли.
Со стороны видимого вдали селения по гравийной дороге тоже клубится шлейф пыли, поднятой бегущей машиной. Это «уазик» с брезентовым верхом. Он скатывается с горы мимо домика под тополями в долину, направляется к мосту.
В машине сидят подполковник, майор медицинской службы и капитан-мотострелок. Водитель – гражданский. Едут молча. От моста до деревни метров семьсот, но приближается она быстро, дорога здесь сносная. 
Перед деревней, справа от дороги, покосившийся столбик, на нём прибита доска с облупившейся надписью, прочесть которую невозможно.
Майор-медик объявляет излишне торжественно:
– Деревня Никитовка!
При этих словах он оборачивается к капитану, рядом с которым сидит на заднем сидении, всматривается напряжённо, даже брови его поднимаются, так что на лбу собираются складки, он старается уловить в лице капитана перемены. Но тщетно. Капитан совершенно безучастен к словам майора, к местам, по которым проезжают. Одет он в новенькую «афганскую» форму. На груди его медаль «За отвагу» и орден Красного Знамени. Подполковник с переднего сидения тоже оглядывается. У капитана никакой реакции на то, на что возможна она, по мнению едущих с ним офицеров; его неподвижный, застылый и отрешённый взгляд устремлён вперёд, лицо, как у манекена, будто неживое. Подполковник и майор взаимопонимающе обмениваются лёгкими гримасами, согласно вскидывая брови, под-жимая губы и разочарованно покачивая головами.
На въезде в деревню, на взлобке – слева дом и справа дом. Они стоят на отшибе.
– Как сторожевые львы у парадного подъезда! – отзывается с иронической усмешкой подполковник о домах, кивнув головой и поведя коротко рукою.
Майор согласно хмыкает. 
Единственная улица Никитовки растянулась чуть повыше первых двух изб и проходит поперёк шоссейной дороги, пересекающей деревню. С высоты – Никитовка на дороге, как перекладина на кресте…
Возле дома, что справа, стайка детей возится со свер-кающим новым велосипедом, поставленным на руль, кверху колёсами. Обухом топора они колотят по задней вилке…
Подполковник просит шофёра тормознуть. Открывает дверцу:
– Ребята, не подскажете, где тут живёт учительница, Мария Сергеевна Рогожникова?
– Во! – Пацаны вытягивают руки, как по команде, в сторону дома, что через дорогу от них и слева от машины. Это возле него скворечник с выводком.
– Токо её дома сейчас нет, – сообщает старший.
– А где ж она? – басит подполковник разочарованно.
– В школе, – охотно докладывает парнишка, – учит вторую смену.
– А-а, понятно. А вы что не учитесь?
– Мы в первую.
– А-а, – вновь гудит подполковник. – Спасибо, ребята!
Он хотел было захлопнуть дверцу, но вдруг передумал. 
– Скажите, а зачем вы топором велосипед колотите? – интересуется он. 
– Эта вот железяка, в которую педаль завёрнута, вилку задевает и ездить не даёт, – показывает пацан. – Вчера купила мамка. Педаль была неправильно, с другой стороны железяки…
– А-а, – догадывается подполковник, в чем дело, и даёт совет: – Скрутите педаль обратно, снимите с вала каретки эту железяку, она называется шатун, и переверните её, как была, на сто восемьдесят градусов, вот так, – показывает он жестом. – А педаль на место, и всё будет о-кей.
Он захлопывает дверцу, бормочет: «Глу-упые, не соображают, что надо было не шатун снимать, а просто педаль вывернуть из транспортного положения да поставить с наружной стороны… У шатуна же смещение относительно оси его… Вот и задевает вилку». Ребята, забыв на время про велосипед, восторженными взглядами провожают машину с военными. Чуть отъехав, «уазик» вновь останавливается. 
– Дмитрий Василич, – обращается подполковник к майору. – Может быть, сделать так: вы с Яковом Григоричем останетесь здесь, а я съезжу до школы, подготовлю Марию Сергеевну, так сказать, морально к встрече и привезу?
– Пожалуй, – соглашается майор.
– Или, может быть, лучше вы её подготовите, а мы с Яковом Григоричем здесь вас подождём?
– Пожалуй! – вновь соглашается майор.
Устанавливается долгая пауза, подполковник думает, прикидывает.
– Нет, всё-таки лучше мне с нею прежде увидеться! – решает окончательно подполковник и обращается к капитану: – Яков Григорич, вот и прибыли мы к месту вашей дальнейшей службы. Побудьте с Дмитрием Василичем, а я съезжу… Решу некоторые вопросы… Вернусь скоро.
– Хорошо, – соглашается сухо капитан.
Лицо его сосредоточено и неизменно напряжено, эмоций никаких. Он берёт чемоданчик и вместе с майором выходит из «уазика». Майор ведёт его к дому, что слева. Машина уезжает.
– Под окном сирень колышется, – говорит майор, бросая взгляд на палисадник с густо разросшейся сиренью, набравшей цвет, готовой вот-вот распуститься.
Он скучающе зевает и устраивается на скамеечке возле ворот, в тени. На калитке – замок. Слышен писк птенцов. Майор задирает голову: из отверстия скворечника торчит хвост скворца, скормив добычу, птица улетает, писк затихает. Майор умиляется:
– Весна-а. Тишина. Идиллия. Пастораль. – Он проводит ладонью по лицу, вздыхает горестно: – А жизнь мимо проходит… Как баржа по вашей Каме…
– Ух, ты-ы! – произносит с восхищением старший мальчик. – Это у Марии Сергеевны сын приехал!
И все трое идут нерешительно к её дому.

* * *

«Уазик» неторопливо катится по улице. Справа и слева убогие, старые деревянные дома, крыши многих покрыты толем – смолёной бумагой, чёрные.
– Нищая деревенька-то, – вздыхает сочувственно под-полковник. 
– У нас других-то нет, – усмехается в ответ шофёр.
Но встречаются на некоторых домах и тесовые, и ши-ферные крыши. А один дом вообще резко выделяется среди прочих: обшит, выкрашен, нарядный и добротный. Черёмуха под окном усыпана белой пеной цветов.
В центре деревни, от улицы чуть в стороне, на возвы-шенности в островке гигантских тополей – каменная цер-ковь, неожиданная по изящно-архитектурному рисунку, свидетельствующему о высокой культуре и хорошем вкусе тех, кто некогда возводил её. Это особенно ощущается на фоне убогой бревенчатой деревеньки и расположившегося по соседству с церковью приземистого каменного зданьица начальной школы, современной примитивно-прямолинейной архитектуры
Машина останавливается. Подполковник выходит и невольно засматривается на церковь. Колокольни у неё нет, снесена, стены в трещинах, постепенно разрушаются под непогодой. В окнах без рам и стёкол – кованая решётка, привлекающая взгляд нарядным узором.
– Нда-а, умели, однако, строить, – произносит ошеломлённый контрастом подполковник. – И главное – в такой глуши… Пораз-зительно!
Он с любопытством приближается к проёму дверей, заглядывает: внутри – чернота, всё закопчено, грязь и хлам, пола нет, на земле – кострища. Втягивает носом воздух, брезгливо морщится, трясёт головой:
– Фу, какая вонь, всё загажено!
Идёт к школе, которую обступили высокие стройные липы.
Класс. За партами сидят пять третьеклассников: три мальчика, по одному за партой, и две девочки вместе. Щуплая, невысокого роста учительница Мария Сергеевна, в простеньком коричневом платье с вышитым бисером цветком на левом плече, объясняет детям материал и пишет мелом на доске. Идёт урок математики. Лицо учительницы доброе, оживлено вдохновением, чего никак не сказать о скучных мордашках её учеников.
В дверь стучат. Ученики, как один, поворачивают головы на стук и от любопытства перестают писать в тетрадках. Не прерывая разговор, учительница подходит к двери, открывает её. При виде военного лицо её от изумления вытягивается и бледнеет.
– Мария Сергеевна? – осведомляется подполковник официальным тоном.
– Дд-аа, – с дрожью в голосе соглашается она.
– Позвольте отвлечь вас на минутку для разговора, – просит подполковник и отступает от двери.
Она выходит и, закрыв дверь, прижимается к ней спиной. В классе в это время один ученик, не упуская случая, успевает треснуть другого, сидящего впереди, книжкой по голове. Мгновенно развернувшись, тот выбросил в ответ сжатую в кулак руку в молниеносном боксёрском ударе, стремясь поразить обидчика непременно в лицо, но мальчишка ловко успел отклониться, и удар пришёлся ему в плечо. Однако сильно, пацан морщится непритворно и потирает ушиб. Кто там за дверью, они не видят.
– Здравствуйте, Мария Сергеевна, – говорит приветливо подполковник.
– Здравствуйте, – отвечает она насторожённо.
– Я райвоенком, – представляется гость, – моя фамилия Гаврюшин, а звать – Михаил Константинович.
– Слушаю вас, Михаил Константинович, – произносит она услужливым тоном, в котором ожидание и тревога.
– Дело, значит, у нас такое… Вот даже и не знаю, как вам сказать, с чего начать, – разведя руками, признаётся он в своей беспомощности.
Лицо учительницы становится напряжённым, в глазах появляется испуг, резким движением она выносит руки из-за спины и смыкает их судорожно на груди.
– Мы привезли вам сына.
Она вздрагивает, негромко охнув. Подполковник торопливо исправляется:
– Не так надо сказать! Мы приехали с вашим сыном, вернее. Ну, вы знаете, что он перенёс ранение, сейчас поправился, бодрый, бегает. На всякий случай его, правда, сопровождает врач. Они остались возле вашего дома. А я вот за вами подъехал, на машине. Прошу! 
– Я сейчас! – встрепенулась она радостно, – Только детей отпущу.
Мария Сергеевна мгновенно исчезает за дверью. Под-полковник оглядывает мрачный коридор, без окна. Под потолком тускло светит единственная лампочка, окутанная тенётами и слоем пыли. У стены стоит оцинкованный бачок, на крышке которого перевёрнутая кверху дном зелёная эмалированная кружка.
Войдя в класс, Мария Сергеевна говорит взволнованно детям, и они замирают, удивлённые тем, как изменился её голос:
– Ребята, сегодня уроков больше не будет. Идите, милые, домой.
– Ур-ра-а-а! – кричит мальчик, который дрался книжкой.
– Морозов! Саша! Тише, – наставительно просит его Мария Сергеевна.
У мальчишки очень широкое лицо и не по возрасту наглый взгляд.
Похватав сумки, ребята вылетают в коридор, но, увидев человека в военном, замирают в какой-то придурковатой простоте и с любопытством смотрят на него.
– Что, братцы, как учимся? – спрашивает их с улыбкой подполковник, голос его гулко басит в коридоре. – Надеюсь, двоек нет?
Ребятишки страшно смущаются от внимания к ним военного, от его вопроса. Одна из девчушек показывает пальчиком на драчуна и простодушно пищит:
– А Сашка – двоечник.
– Зажмись, грыжа! – шипит угрожающе тот, поджимает губы, глаза его становятся злыми.
Девочки беспечно хихикают и выбегают на улицу, хлопнув дверью. Они чем-то напоминают весенних мух, ещё не окрепших. Сашка срывается в погоню за ними. За Сашкой неторопливо уходят, оглядываясь на военного, двое других мальчиков. У одного из них нога вывернута несколько вовнутрь носком и заметно приволакивается.
Из класса появляется Мария Сергеевна, она просит се-кунду подождать, потому что ей нужно забрать куртку в учительской. Но подполковник идёт следом за нею.
– Мария Сергеевна, я, так сказать, считаю своим долгом не скрывать от вас всю правду. Пожалуйста, присядьте. Понимаете, в чем дело, ваш сын, Яков Григорич, был ранен в голову.
– Да, мне сообщали, что Яша контужен и находится в госпитале на излечении. Просили не волноваться, опасного ничего нет, но письма-де писать он пока не сможет.
– Это всё так, но правду всю сообщить вам сразу не могли. Ранение оказалось очень опасное. С повреждением мозга. 
Она смотрит на него остекленевшими глазами, рот её открыт, лицо каменное, да и вся она будто окаменела от ожидания какой-то ужасной вести, которую принёс ей, похоже, этот человек.
– Вас не хотели травмировать. Врачи, разумеется, сделали невозможное – вернули его к жизни. Но медицина, как говорится, к сожалению, и… Пока малосильна в таких случаях…
Понимаете, я к чему это говорю: у него повреждено сознание. Дмитрий Василич, врач, объяснит вам всё подробно и, так сказать, квалифицированно. А я лишь хочу поставить в известность вас, так сказать, предварительно. Яков Григорич помнит только ту обстановку, в которой был ранен, всё остальное он забыл. Вы должны быть к этому готовы. Боюсь, что даже вас он может, Мария Сергеевна, не узнать. Ни деревни вашей, ни своего дома он, кажется, не признал. Из-вините, но я обязан сообщить вам эту жестокую правду, так сказать. Кстати, за тот бой сын ваш награждён очень высокой правительственной наградой – орденом Красного Знамени.
У женщинны начинает дёргаться часто-часто веко правого глаза, она издаёт протяжный всхлип и, потеряв сознание, падает на пол.
Офицер вскакивает. Не ожидавший такого оборота, он испуган и не знает, что делать. Взгляд его растерянно мечется по убогой комнатке учительской. Вспомнив про бачок с водой в коридоре, он выбегает, хватает кружку, ищет кран, которого нет, поскольку бачок предназначен для кипячения белья, чертыхается, срывает крышку, зачерпывает воду; опущенная обратно впопыхах и накосо крышка срывается с бачка, с жестяным грохотом летит на пол, укатывается в угол.
Возвратясь, подполковник пальцами брызгает в лицо учительницы воду. Мария Сергеевна вздрагивает, судорожно подтягивает руки и приподнимается на них. Тут он замечает ящичек-аптечку в углу, на уровне, примерно, пояса, бросается к аптечке, находит ампулы с йодом, ампулы с нашатырём; какие-то таблетки, флакончик мятных капель, пенал с валидолом. Разломив ампулу с нашатырём и оторвав клочок бинтика (ваты в аптечке нет), он смачивает бинт в нашатыре и подносит к носу Марии Сергеевны. Нашатырь так забористо бьёт ей в ноздри, что она резко хватает воздух вместе с новой волной раздражающего лекарства и очумело отдёргивает голову, как от раскалённого железа.
– Вот и хорошо-о, – хрипло произносит перепуганный подполковник и вдобавок натирает ещё виски, помогает ей сесть на полу, а затем подняться на стул.
Закрыв глаза, она стонет: «Хо-о-ой!» – и роняет голову на грудь.
– Мария Сергеевна, умоляю вас – успокойтесь! Примите вот валидольчик под язык, – предлагает военком. – Будьте мужественны! Мы не оставим вас в беде! Вам надо сейчас, так сказать, взять себя в руки, – у самого подполковника руки дрожат. – Яков Григорич совершенно здоров физически. Успокойтесь, пожалуйста! Я понимаю, это тяжёлая, так сказать, минута для вас, но прошу быть мужественной.
Она плачет и сквозь слёзы бормочет:
– Это пройдёт. Извините…
Таблетка под языком мешает ей говорить.
Через некоторое время они выходят на улицу. Выключив в коридоре свет, Мария Сергеевна хочет закрыть дверь на висячий замок, но ослабевшие и трясущиеся руки не слушаются её. Озабоченный военком, глядя в сторону разворачивающейся машины, не сразу замечает состояние учительницы, а, заметив, спохватывается, берётся закрыть дверь.
Они идут от приземистой школы по тропинке под ог-ромными разлапистыми липами, ещё голыми, хотя другие деревья, тополя и берёзы, уже покрылись молодой листвой. Липы, самые, пожалуй, долголетние у нас деревья, распускаются позже.

* * *

Сын Марии Сергеевны в звании капитана и сопровож-дающий его майор-медик сидят на скамеечке. Майор спрашивает:
– Яков Григорьевич, вы всё уяснили?
– Да-да! – отвечает тот поспешно. – Будьте уверены, капитан Рогожников присягу не уронит. Но как же я без оружия?
На лице его отразились беспокойство и растерянность.
Майор, плотный, холёный, начинающий полнеть (китель и брюки туго облегают его тело), сидит, раздвинув широко ноги, уперев руки ладонями в колени, делает глубокий, хватающий вдох, так что весь приподнимается, словно наполняющийся воздухом шарик, внушает:
– Оружие пришлют. Пришлю-ют. Вы по этому поводу даже не беспокойтесь. Оружие будет. Может, вам пока заняться обороной, укреплениями? А? «О-отличная, кстати, идейка!» – бормочет он самодовольно про себя и, взметнув чёрные брови, картинно почёсывает пальцем висок.
– Ну, это в первую очередь, – заверяет капитан возбуждённо. – Кто не копает, тот – мёртв, – усмехается он зловеще.
Подкатывает «уазик», скрипит тормозами протяжно и затихающе. Подполковник бодро выскакивает из машины, помогает выбраться Марии Сергеевне. Он понимает, что несколько переигрывает услужливостью и заботой, скверно у него на душе от чувства непоправимой вины перед матерью, что привёз ей искалеченного сына.
Взволнованная Мария Сергеевна, устремив взгляд на сына, идёт медленно к нему и видно, что может вот-вот закричать. Она вся в неизвестности, в напряжённом ожидании того страшного, с чем предстоит ей соприкоснуться в эту минуту, к чему надо будет как-то привыкнуть, с чем надо будет жить теперь изо дня в день.
Цепким взглядом впился майор в Якова Григорьевича: узнает он мать или не узнает? Капитан тоже смотрит на приближающихся, военкома и мать, но взгляд его по-прежнему безучастен, он смотрит будто бы сквозь них.
Мария Сергеевна останавливается, она потрясена, растеряна, не знает, как ей себя вести в этот миг, что делать, сын никак не реагирует на неё. Поднеся руки к своему горлу, словно удерживая ими рвущийся крик, она тихо, моляще произносит:
– Яша! Сынок!
От этого зова в лице его появляется напряжение, он вслушивается в зовущие его слова, видимо, почувствовав знакомые интонации.
Майор, следящий за ним, даже привстаёт и шёпотом подсказывает: «Мама».
– Мама, – повторяет ошеломлённо Яков.
Глаза его наполняются светом, осмысленностью, оживают.
На лице матери выражение страдания, радости, любви. Выступают слёзы, и уже в плаче она вскрикивает:
– Сыночек! Яшенька!
– Мама, – повторяет с детским удивлением Яков, обнимая её. Но уже в следующий миг лицо его вновь заволакивает маска сосредоточенной озабоченности, он сухо спрашивает: – Мама, зачем ты сюда приехала? Здесь опасно! Совсем скоро я бы сам приехал к тебе. До моего отпуска остаётся три месяца.
Слушая Яшу, она смотрит на него испуганно и, сдерживая себя, негромко плачет, завывает, начиная с ужасом понимать, каким стал её сын.
– Яшенька, ведь ты же теперь дома! Яшенька, ты дома! – принимается она заклинать.
– Мария Сергеевна! – спохватывается майор, беря её поспешно под руку и властно увлекая в сторону. – Мария Сергеевна, извините, пожалуйста, я вас хочу спросить вот о чём.
Растерянную и шокированную происходящим, он с трудом отводит её под нависшую над палисадником сирень, где стоят любопытные, но ничего не понимающие ребята. Майор, болезненно морщась, просит их, отмахивая ладонью:
– Ребята, идите, играйте, пожалуйста. Идите.
Они неохотно сдвигаются и немного отступают, но не уходят. Майор сострадающе и траурно обращается к Марии Сергеевне:
– Нелёгкая миссия выпала нам: мы привезли горе. Но ещё горше доля ваша. Быть может, случится чудо и в соприкосновении с вами у Якова Григорьевича произойдёт исцеление. Дай, как говорится, Бог. Может быть, то, что не подвластно медицине, будет побеждено материнской любовью. Мария Сергеевна, поверьте мне, это не красивые слова. Я так думаю потому, что вас – он узнал. Узнал! И вот это приоткрывает шанс. А, признаться, считал я – надежды нет. Рад, что ошибся! Рад. Но пока, пока его сознание замкнуто исключительно на той обстановке, в которой его ранило. Прошлого не помнит. Осколком мины у него был повреждён мозг. Социально Яков Григорьевич совершенно не опасен. Но жить он может только с установкой на ту среду, в которой, я повторяю, его ранило. Простите, Мария Сергеевна, я не представился впопыхах: Дмитрий Васильевич, врач, психиатр. Мы дали ему установку. Она будет долговременной, и в его положении – исключительно целебной. Для него приезд сюда – это назначение на новое место службы. И вы должны быть готовы, Мария Сергеевна, к тому, что будет он как бы исполнять свои прежние… Ну, так сказать, боевые обязанности. Некая игра в войну. Понимаете?
– Да, – соглашается она потерянно.
– Значит так, постарайтесь оградить его от психических травм, позволяйте ему делать всё, что захочет. Этим вы будете поощрять мою установку. Я вам передам документы на Якова Григорьевича, необходимое на первое время лекарство и рецепты на последующее. Телефона у вас нет?
– Нет! – трясёт она энергично головой.
– Я вам оставлю свой адрес: пишите, если возникнут вопросы; проконсультирую, как лучше их решать. Через полгодика необходимо показать его врачам областного военного госпиталя, а затем это нужно будет делать раз в год. Если не произойдёт каких-либо осложнений. Та-ак… Да, он будет получать пенсию и пользоваться всеми исключительно льготами инвалида войны. Если у вас возникнут какие-либо трудности – обращайтесь немедленно в военкомат, вот прямо к Михаилу Константиновичу. Я имею ввиду затруднения бытового, материального характера. Ну, и-и… За вами право… Государство может взять Якова Григорьевича на своё содержание.
После этих слов она долго смотрит на майора, уточняет с тревогой:
– А это что значит?
– Подразумеваю, что если вам, скажем, станет непосилен уход за ним… Всякое может статься…
– Дом инвалидов?
– Мария Сергеевна, извините, я обязан и об этом сказать вам – психиатрическая больница.
– Что вы! Нет-нет! – протестует она возмущенно. – Яша будет со мной! Если потребуется, брошу работу…
– А у вас здесь места чудесные! Пейзаж велико-ле-епен! – восклицает майор, переводя разговор на другую тему. 
Он окидывает взглядом местность и разводит руками, обращая их в ту сторону, откуда приехали. С возвышения, на котором стоит деревня, видны луга, стадо, река, обозначенная зарослями ракитника, скалистый кряж по-над рекой, слева сказочно синеют хвойные леса, холмами уходя в неизмеримую даль.
– Да, у нас живописно, – соглашается она вежливо, но чувствуется, что в душе сейчас ей совсем-совсем не до красот пейзажа.
– Хорошо бы, знаете, найти для него, придумать какое-то успокаивающее увлечение, – приглашает майор к размышлению Марию Сергеевну. – Может, рыбалку?
– Что вы! – пугается Мария Сергеевна. – Утонуть!? Не-ет!
– Вы педагог, психолог. И мудрое сердце матери под-скажет вам, что сделать. Но всё-таки один совет позвольте: постарайтесь, Мария Сергеевна, отнестись к этой неизбежности (пусть и роковой, злой) спокойнее. Постарайтесь не переживать. Я вот заметил, вы человек – эмоциональный… Понима-аю, вы – мать. И всё же… Иначе вас, простите, не хватит надолго. Только душевное спокойствие поможет вам преодолеть беду. Всё, уверяю вас, образуется, уладится. Всё будет хорошо.
Последние слова у него выходят какие-то слащавые.
Она плачет. 

*     *     *

 

Вечер. Мать и сын дома вдвоем. Это небольшая изба с прирубом, в котором стоит русская печь и который служит кухней. В горнице  в углу печка из кирпича, как их называют в Никитовке,  голландка, она сантиметров семидесяти высотой.Вдоль стен  кровать железная, диван-кровать, стулья, комод, над которым в простенке между окнами большое зеркало, старинное, массивное. Два окна на дорогу, одно  во двор. В красном углу  где в избах обычно висят иконы, но их нет стоит на полу этажерка с книгами. Старинная, допотопная, какие держать давно уже не в моде даже в деревне. Библиотечка небольшая, но это массовые издания классики: малотомных собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Тургенева, Чехова и однотомник Бунина  «Избранные произведения». Чистая классика. Издания старые, давние. Можно предположить, что Яша вырос на этих именно книжках.

Сейчас он ведёт себя беспокойно, порывисто расхаживает по комнате. Мать с напряжением наблюдает за ним, ловит каждое его движение.

 Яшенька, ты чем так встревожен?  спрашивает она ласково.

Он останавливается, прикусив губу, смотрит озабоченно на неё, наконец, быстро, резко говорит:

 Мама, я не хотел тебе об этом. Не хотел волновать твое нежное сердце. Но раз спросила, видимо, сама догадываешься. Я скажу. Осмотрел укрепрайон. Он совершенно не подготовлен к боевым действиям. Безобразие! Разболтались. Личный состав распустили. Ходят, как оборванцы. Небритые, с грязными подворотничками. Одного заметил пьяным.  Яша волнуется всё больше, лицо его бледнеет и перекашивается от приступа гнева, он стучит с негодованием ребром ладони по углу комода:  Дисциплину я потребую беспощадно. Не боюсь повторить и сотый и тысячный раз, что разгильдяйство первая причина смерти. Я это видел много раз. Здесь война. И эта война без линии фронта, она вокруг. Смерть, как птица, может прилететь с любой стороны. И если они хотят увидеть маму свою, должны свято чтить заповеди войны…

 Сыночек, Яшенька, успокойся! Что ты, ведь ты дома,  принялась осторожно уговаривать его мать.

 Вижу, мама, что тебе страшно. Успокойся, мамочка, всё будет в порядке. Тебе не надо было сюда приезжать; здесь, конечно, опасно. Я за тебя очень боюсь.

Ошеломлённая, она тихо отступает в угол, оглядывается, словно пытается уверить себя, что это собственный дом её и что это не сон. У неё в сознании ещё не укладывается то, что говорит сын. Он же бред несёт.

 Ты боишься, мама,  произносит он озабоченно, не спрашивая, утверждая.  Раз так, я сейчас распоряжусь выставить дополнительные посты. Мама, я подниму на ноги весь гарнизон, чтоб ты спала спокойно.

Она начинает сознавать, хотя и страшно это сознавать, что надобно подыгрывать ему, как советовал майор, надо включаться в ужасную эту игру и так попытаться разрядить его напряжение.

 Не надо, Яша, поднимать весь гарнизон,  говорит она, стараясь быть ласковой.  Лучше эти, дополнительные…выставь.

 Посты,  подсказывает он и тут же соглашается:  Хорошо! А ты, мамочка, мужественный человек!

Он быстро выходит во двор. Она с напряжённым вниманием вслушивается, что он там делает. Яков выкрикивает фамилии, команды, голос его удаляется. Мария Сергеевна потрясённо разговаривает сама с собою:

 О Господи, Боже мой! Что сделали они с тобой, Яша?.. Меня всю трясёт и знобит.

 

*     *     *

 

Мария Сергеевна вспоминает, как в юности Яша решает стать военным. Она отговаривает сына, какой из него военный сего романтической натурой, мягким характером, ведь он вырос на книжкахЯша возражает, что Лермонтов тоже был романтиком тонким и нежным, был поэтом, но это не помешало ему стать военным. Лев Толстой был военным.

 Тогда, Яшенька, были другие времена,  говорит мать Люди жили в совершенно иной атмосфере. Не надо тебе быть военным! Это жестокая профессия, Яша. Не война ли укоротила жизнь отцу? Он и воевал-то какой-то месяц, угодил подмобилизацию в начале сорок пятого. А вернулся инвалидом, после ранения всё здоровье потерял, мало пожил.

 Но кто-то ведь должен служить,  возражает Яков, он помнит рассказ отца о том, как ему осколком снаряда располосовало спину так, что  по словам врачей  все внутренности были видны.

 Да, кто-то должен,  соглашается горестно мать, но не такие, как ты, а люди с характером жёстким. Тебе лучше подошло бы врачом быть, или учителем.

 А характер, мама, я закалю,  доказывает он.  Спорт для чего?

 Основу характера, Яша, даёт не спорт, а воспитание убеждает она.  Я видела тебя совсем в другом деле, когда ты рос. Я в тебя другое вкладывала, гуманитарное, мирное. Тебе всё-таки лучше стать… Мне так мечталось, Яша, что ты будешь врачом… Какая прекрасная профессия! Вторая в мире.

 А первая какая?

 Первая  хлебопашец, Яшенька. Когда исчезает хлеб, ничем и врач не в силах помочь даже себе. 

 В таком случае, мама, вторая будет учитель, а не врач. Ведь врача надо воспитать, хлебопашца  тоже.

 Спасибо, сынок,

Новости

Все мероприятия