Жизнь мимо жизни

Описание

  Сборник известного пермского писателя, лауреата литературных премий, составляет цикл коротких произведений – былинок, рассказов с реалистической основой. С ориентацией на лучшие традиции русской литературы – ответственности за человека – автор показывает разнообразный и богатый мир, яркую палитру взаимоотношений людей нашего времени, тревожится за духовно-нравственное состояние общества. Это серьёзный разговор о человеке и вместе с тем увлекательное чтение. 
         Данные произведения в книжке, за исключением некоторых доработанных, представлены впервые. Выстроены они в хронологическом порядке. 
         Книга рассчитана на широкий круг читателей старше 16 лет.

 

©  Богомолов Виталий Анатольевич, 2016

 

 

 

Прошлое и будущее


     По дороге идут два папы с детьми своими, у обоих мальчики года по полтора, может быть, даже чуточку меньше. Один ребёнок плачет, просится на руки, и отец взял его; другой тоже плачет, но просит у отца бидончик трёхлитровый, который отец несёт в правой руке, и отец дал ему бидончик понести. Карапуз сразу успокоился, пыжится, но тащит пустой бидончик, хотя донышком задевает и скребёт землю.
     И подумалось, что один отец взял на руки Прошлое, а другой ведёт рядом за руку – Будущее!

03 июня 1975


Страшный крик в ночной согре


  Вскоре после полудня наползла тяжёлая синяя туча и полоснула проливным дождём с неожиданными для августа ослепительными вспышками извилистых молний, с раскатистым стукотливым громом, который отдавался ознобом в теле, обмирающем от дикости стихии.
Жатва остановилась.
– Дай Бог дожжя, чтоб – работать низзя! Дай Бог немало, давно не бывало! – заорал весело молодой комбайнер Володя Сыров.
И, хлопая ладонями и отбивая ими чечётку по бёдрам, пропел частушку:
Председатель золотой,
Бригадир серебряный,
Отпустите погулять –
Сегодня день не ведренный!

   Шофёр Лёшка Кротов, отвозивший от комбайнов зерно на склад, поехал в деревню. Полевую дорогу мгновенно “намылило”, колёса пробуксовывали, бросаясь обильно лепёшками грязи, “газик” самосвал змеисто юлил от обочины к обочине, и Лёшка, стараясь удержать машину на полотне дороги, едва успевал выкручивать руль то вправо, то влево, то сбрасывая газ, то подгазовывая.
    Так он добрался до своего дома. Бросил машину на лужайке перед окнами, выскочил из кабины и перебежал в ограду, ёжась под холодным дождиком, который из ливня перешёл в спокойный, тихий, но частый севу?н, промочивший, однако, тонкую безрукавку на Лёшке в одну минуту.
     В избе было тепло, уютно, хорошо. Лёшка подумал, что если дождь зарядил на несколько деньков, то будет передышка. С конца июня и почти уже два месяца он вкалывал без выходных. Надоело страшно, вымотался. Сперва на силосовании возил на яму травяную массу, теперь вот на жатве…
Он мечтательно подумал, как пойдёт сейчас протопит баньку, напарится вволюшку, пораньше завалится со своей Маринкой в постель и толково отоспится…
Оно так бы всё и получилось, кабы неожиданность не приключилась. Только Лёшка после бани чайку напился и расслабился, Марина самовар со стола не успела снять (в банные дни Лёшка любил чаи гонять только из самовара, уж очень умиротворённо шумит он на столе), как в избу впорхнула Ульянка Вычугжанина; даже не поздоровавшись, она затарахтела:
– Ой, Лёша, послала меня к тебе Таня Никитина!
Я только корову подоила, молоко прибрала, кошкам налила, сама, думаю, дай поужинаю… Чую, кто-то шарабо?шитця в сенках… сперва-то на Ванькиного кота пришла: он у них шибко уж пакостливый, как дезертир. Ходит, вынюхивает, где чего можно сгогу?лить. Взяла с шестка каток, по которому большой чугун закатываю в печь, думаю, сейчас тебя, гада, угошшу. Двери-те отпираю, а – соседской углан стоит, как опёнок, Тани-то Никитиной. “Тётя Ляна, мамка шкорей тебя жовёт”. Ладно, не огрела катком-то. Чего там, думаю, стряслось. А она рожать собралась. Ого-о, гляжу, пузень-то опустилась…  А мужик у неё лык не вяжет, дрыхнет – хоть свет весь преставься. У старика Кирилыча сено метали, до грозы управились, вот Кирылыч его на радостях брагой и накачал. Таня мне говорит: бежи скорей по Егоровну, фершалицю, пусть-де просит машину да отправляет в район.
Лёшка терпеливо слушал, не перебивая, длинную болтовню Ульянки Вычугжаниной, а мыслишки уже угрюмо вертелись вокруг этой неотвратимой, видимо, поездки.  
– Я к Егоровне прибегаю, – рассказывала Ульянка дальше, – а Петро её и говорит мне, что она ишо вчерась в город укатила на свадьбу к племяннику, сёдни – легистрация. У них там по пятницям. Я  вот, Лёша, тогда сразу уж к тебе. Больше некуда девацця. Хочешь-не хочешь, а надо бабу-то везти.
– Куда я повезу в такую грязь, – хмуро возразил Лёшка. – Чё её приспичило.
– Испуг на грозу. Я так думаю. Вон ведь как полыхало, – заключила Лёшкина жена.
– Это, Маринушка, может! – согласно затрясла Ульяна головой. – У её ведь срок рожать. Срок!
– Чего, до утра, что ли, не погодит?
– Да кого там годить, Лёша, – схватки начались, дай Бог до больницы довезти успеть, – развела руками Ульяна.
– Хмы. Тогда пусть дома и рожает! – предложил Лёшка, надеясь, что, может, ещё удастся ему отвертеться от поездки. И подумал с надеждой, что, может, уже и родила, пока тут Ульянка треплется.
– Была бы фершалиця, так и дома бы можно, – возразила, однако, Вычугжанина. – А ежели неладно что? Кто чего сделает? А куда ты её после такой контузии повезёшь, ворохну?ть будет нельзя. В кабину-то не затолкать… Ой, я заговорилась, надьто, она уж поди там рожат, – встрепенулась словоохотливая женщина. – Айда, Лёшенькя, вези, батюшко. Тебе за это добро будет от Бога.
– А если она в дороге начнёт рожать? – спросил он резонно.
– Не начнёт! – заверила твёрдо Ульяна.
Лёшка понимал, что нельзя в таком деле отказываться. Сколько он себя помнит, никогда в больницу не бывало отказа никому. Когда ещё в их деревне машины не было, так на лошади да отправят. Но не те нынче уж времена, чтоб на лошади. За тридцать вёрст, с беременной, на телеге?.. Придётся ему ехать. Неохота, а придётся.
– Так чего ей сказать-то? – озабоченно хлопала глазами Ульяна, уже держась за дверную скобу.
– Подъеду, скажи… – буркнул, морщась, Лёшка, утомлённо растирая ладонью лицо.
Ульяна ушла. Марина, жалеючи мужа, молчала. Прибирая тихонько со стола, она бросала в сторону Лёши сочувственные взгляды.
Он раздумчиво склонил голову, выражение лица было усталым. Ехать не хотелось.
– Чё делать-то? – спросил Лёшка жену, вороша ещё толком не просохшие густые волосы.
– Наверно, Лёша, надо везти, – осторожно посоветовала она. 
– Было бы сухо – разговору бы не шло, – пробормотал он. – А по такой-то дороге уделаешься, как муха в сиропе.
Маринка не навязывалась со своим мнением, знала, Лёша сам решит, как правильно. Он повздыхал ещё, оттягивая время, но уже становилось и беспокойно в его душе: как там Никитина Таня? И стал собираться. Маринка сразу оживилась, принялась подавать одежду, резиновые сапоги. Она по-женски понимала Таню Никитину и сейчас очень ей сочувствовала. Сама три раза рожала, знает, как это. Теперь уж ребята большие подросли: одиннадцатилетний послезавтра из пионерлагеря должен приехать, младший дома – спит, мал ещё, а средний у бабушки гостит в соседнем районе. Все парни. Ей теперь девочку хочется. Мужу тридцать четвёртый пошёл, но он у неё моложавый и какой-то ребячливый, потому и кличут до сих пор Лёшкой. Как-то несерьёзно, даже обидно казалось это Марине.
Лёша накинул на плечи фуфайку на всякий случай, всё-таки после бани.
– Маринусик, я до Кузьмовки подброшу её, – решил он. – А из Кузьмовки позвонить можно, там в гараже телефон есть. Вызову “скорую” – пусть встречают. Сам – сразу домой.
Марина, конечно, согласилась, что это очень хорошо будет сделать так. До Кузьмовки, которая стояла на тракту, было около десяти километров просёлка, а дальше шла уже хорошая грунтовка.
Лёшка вышел. Дождик моросил, погода стояла тихая, но резко похолодало. Дело, того гляди, к осени. Он задумчиво замер возле машины, постоял, прислушался. В деревне было совершенно безмолвно, как-то утомлённо, даже собака ни у кого не гавкнет.
В некоторых избах уже хозяева огни погасили и спать улеглись. Откинул капот, железо грохнуло – ночью все звуки слышнее, включил подсветку, выдернул масляный щуп, он показывал норму масла в картере. Бензина тоже хватит. Колебался, взять на всякий случай цепи для колёс или не стоит, так проскочит? Решил не брать, не захотелось во двор возвращаться – плохая примета, да и как представил, что после бани да придётся лезть под машину в грязь и надевать цепи на колёса… Всё-таки не затяжное ненастье, успокоил он себя, дождь сегодня только начался, не должно ещё дорогу распустить уж прямо, как тесто. Он и предположить не мог, как придётся поплатиться ему за это легкомыслие.
Завёл мотор, прогрел минуту-другую, закурил, глянул на светящееся окно своей избы, в котором застыл силуэт Марины; от уюта, оставленного за этим окном, стало досадно, будто далеко и надолго уезжал. Коротко бибикнул, Маринка тотчас отозвалась, покачав ладонью.
Поехал. Мотало изрядно по грязи.
Пока разворачивался напротив дома Никитиных, Ульяна вывела Таню. Одной рукой Таня держалась за отвисший живот, в другой несла узел. Лёша открыл для Тани дверцу, вышел помочь ей сесть. Она с тяжёлыми охами с трудом взобралась в кабину, хотя подножкой Лёша поставил машину к бугорку, для удобства Татьяны, она простонала:
– Как корова стала. Ульяна, ты уж ради Христа присмотри за Вовкой-то, пока тот… продры?хнется. Забулдыга.
– Это не сумлевайся, матушка! Будет у меня во вниманье, как президент, – заверила болтливая Ульяна.

*   *   *

До самого выезда на тракт дорога петляла вдоль реки, а там – через мост и Кузьмовка рядом, дальше которой Лёша твёрдо решил не ездить, а позвонить в райбольницу и вызвать “скорую”. Самосвал всё-таки не для перевозки больных.
Дорогу, конечно, подразвезло – не разгонишься, но зато без тряски; машина пробиралась вперёд не очень ходко, с пробуксовкой, но и без остановки. Лёша даже порадовался, что если так дело пойдёт, то проездит он недолго.
Местами, однако, и в грязи подтряхивало, и тогда Таня вскрикивала, она полулежала, навалясь левым боком на свой узел и тычась головой в Лёшину руку.
Полдороги проползли, и Лёша думал, что если не застрянут возле Ермолаевского омута, где место низкое, а дорога стиснута слева дугой старицы, а справа обрывистым берегом реки, который, постепенно осыпаясь, подобрался с годами к самой дороге, то дальше он уж точно проедет. 
Несколько лет назад здесь в сухую погоду, в эту же примерно пору, ухнул в омут ЗИЛ, самосвал, пригнанный только что с капиталки. Шофёр Егорка Габов был трезвый. Сам вынырнул и пассажирку одну вытащить успел, которая рядом с ним сидела, а вторая утонула. Молодая женщина. Нырял много раз – не мог дна даже достать, семь метров глубина была, как после установили. 
Судили Егорку, что-то лет семь отсидел. За каждый метр вышло по году. Говорил, что никак не может понять, что стряслось, почему съехала машина? Как будто ему в этом месте сознание выключили на пару секунд. А машину потом как-то выволокли автокраном. Водолаза вызывали цеплять. 
У старицы берег пологий и кустами затянут. Да там и не глубоко, наверное, только что вода зацвёлая да листьями кувшинок затянута. А вот у реки высокий обрыв, страшно.  Лёшка “дворники” включил, стёкла прочистил, передёрнул скорость на первую, и в страшном напряжении поехал тихо по перешейку. Решил, если потянет “газик” вправо или влево сильно, он сразу встанет, чтоб не гробануться. А прежде всегда в этом месте прогонял без особого внимания и страха.
Миновали. Лёшка с облегчением переключился на вторую. Теперь, считай, прорвались. Но просчитался он. Метров через двести после Ермолаевского омута дорога заворачивала, как и река, круто вправо, и тут была небольшая ложбинка. На выезде из неё Лёша почувствовал, как машину пробуксовкой стягивает в кювет. Он вертанул руль влево, добавил газу – не помогло, только хуже сделал: мало, что самосвал сполз правым задним колесом в канаву, так при этом передок забросило, и всю машину развернуло чуть не поперёк дороги. Даже задний ход не выправил положение, на склоне заюзила машина облегчённым левым боком, её доразвернуло, и второе колесо оказалось тоже в канаве. 
Лёша тогда задрал пустой кузов вертикально, чтоб добавить тяжести на задний мост, врезал полный газ, машина вся затряслась, но не могла выйти, а тут ещё Танька эта как заорёт:
– О-ой!
И в руку ему – хвать – вцепилась. От неожиданности у него с перепугу сердце оборвалось, он аж газ полностью сбросил, и машина заглохла…
– Ты чё?! – спрашивает, а у самого внутри всё затряслось, плафон включил, уставился на неё.
А Татьяна смотрит на него безумными глазами, зрачки, как полтинники, и говорит:
– Схватило. Больно шибко.
Лёша выключил свет, немного погодя опять спросил:
– Ну как?
– Вроде, отпустило…
– Ты с-смотри мне… Терпи!
– Ой, Лёшенька, поехали скорей! – взмолилась она.
Лёша опустил кузов обратно, выскочил из кабины. Осветил спичками задние колёса. Зарылись они при буксовке. Взял лопату, стал подкапывать…
Он делал это несколько раз, запускал мотор, пытался выбраться, наломал с кустов веток и набросал под колёса – ничто не помогало, Машина постепенно просаживалась мостом в грязь всё глубже.
Лёша обречённо вздохнул, верно говорят: весной ведро воды – ложка грязи, осенью ложка воды – ведро грязи. Стало понятно, что без помощи ему не выбраться. Воткнул с досадой лопату в землю, кляня себя за то, что так легкомысленно не взял цепи. Побоялся перепачкаться после баньки… А всё равно, как чёрт вывозился, и вспотел, хоть снова в баню иди. Интересно, а почему говорят-то: “Как чёрт?” – подумалось ему. Неужели черти грязными ходят? Вот бы их с десяток сейчас запрячь сюда, наверняка выволокли бы машину. У них же сила адская не меряная.
Дождь перестал, время близилось к полночи. Кругом была непроглядная темь. Он какое-то время неподвижно вслушивался, стараясь уловить в природе хоть какой-то слабый звук. Тишина стояла просто мёртвая.
– Лёша, – позвала тревожно Татьяна из кабины. – Лёша! – уже закричала, не слыша его.
– Чего? – отозвался он, с трудом сглатывая липкую слюну.
– Рожаю ведь…
– Эхы, только этого не хватало, – пробормотал он, не веря всё же в подобное, не желая верить.
Остановился перед распахнутой дверцей. Таня дышала шумно, взволнованно. Стон её становился сильнее и всё настойчивее. Лёшу невольно охватило беспокойство, будто воздух вокруг неё был плотный, тяжёлый и заряжен тревогой, как трансформатор электричеством: дотронься – вдарит!
– Помоги, Лёшенька, рожаю, во?ды отошли, – стенала Таня плачущим голосом. – Иди сюда! Помоги!
Он сунулся с привычной водительской стороны, но понял, что тут никак не поможешь. Захлопнул эту дверцу, забежал с другой стороны. Впотьмах ничего не было видно. Подсветка приборов на панели лишь слабо разряжала мрак в кабине. Свет подфарников, не отражаемый чернотой местности, тоже не доходил сюда. 
Из кабины понесло дурной запах. Таня беспомощно плакала и причитала:
– Лёшенька, убери тут, я не могу… О-ой!.. Стыдно мне… Извини… А-а!
– Да что тут, где? Чего убирать-то? Не вижу ничего, – бормотал он растерянно. 
– Убери за мной, я… Стыдно мне как, Лёша-а, ой.
– Свет всё равно надо, – он хотел включить плафон.
– Нет! – истерично запретила она. – А-а-а! Скорей убирай! Из узла достань… пелёнку там… Тонкую, постели мне под ноги… Стягивай всё вместе с юбкой, затирай и выбрось… Так бывает… В роддоме-то клизму ставят перед этим…
– Я хоть спичками посвечу… Всё равно ничего не вижу, – предложил он, всё ещё не беря в толк, что? тут надо убирать.
Достал спичку, чиркнул и сразу погасил. Оробел, растерялся от того, что увидел. Что делалось в кабине его машины, невозможно было ему прежде и представить. Но собрался с духом, стал убирать. Рука заехала в липкую мокроту, да ещё запах этот. К горлу подкатила тошнота, вцепилась рвотной спазмой под дых, он икнул, отпрянул, хватая воздух, отбежал на три шага – его вырвало.
– Ой, Лёшенька, скорей! – звала она. – Началось…
Внушая себе, что надо вытерпеть, раз уж угодил в такой переплёт, Лёша вернулся, кровь в его висках стучала после рвотной натуги.
– Таня, всё равно надо свет. Я не могу тут наощупь-то…
– Ладно, – согласилась она измученно и смиренно. И попросила: – Не гляди только.
Но как было не глядеть, если надо было убирать, почистить перепачканное сиденье и постелить, как она просила, пелёнку. А чем вытирать? Грязной тряпкой ведь не станешь. Ни воды, ни хрена… Ведро есть, так им только из лужи грязь черпать… Руки-то сполоснуть нечем, хоть и рядом река. До неё в этом месте шагов полста. Всё равно надо замывать.
Он схватил ведро, стал пробираться через кустарник и дурнотра?вье к реке. После поворота русла берег здесь был без обрыва, но крутовато сходил к воде. Вооружась подвернувшейся под руку дубиной, Лёшка стал ощупывать ею впереди себя склон, спускаясь с опаской. Кабы не ухнуть в тёмную воду, а то со страха и жизни лишишься.
Внизу край берега выгибался уступочком, и можно было спокойно присесть на корточки у самой воды. Сполоснул руки, вымыл ведро, оттирая его травой, которой нахватал наощупь по сторонам от себя, не привставая с корточек, прополоскал несколько раз. Вода уже хваталась предосенней стылостью, сводила пальцы. Потянулся подальше, чтоб мути не набрать, зачерпнул и стал выбираться.
А Таня вновь взвилась замораживающим криком. Лёшка подумал, не знай, что тут происходит, да услышь со стороны этот вопль в ночном лесу – душа, пожалуй, в пятки спустится, а потом и вовсе выскочит. Он опять решил, что она уже родила. Но нет, ещё не поспела.
Поставил ведро возле колеса. Нутро где-то в районе солнечного сплетения всё дрожало. Снял фуфайку и тёплую фланелевую рубашку, стянул белую нательную сорочку, решив, что она, надетая после бани, ещё не настоль запачкалась, чтоб ею нельзя было протирать сиденье под роженицей. Разорвал её на несколько полос. Один лоскут намочил в ведре и принялся вытирать обтянутое дерматином сиденье. Таня рукой ощупывала подол своей просторной полотняной сорочки, она стыдилась и старалась прикрыть себя. Одна нога у неё была спущена на полик, другая лежала на сиденье. Лёше было тоже совестно видеть оголённые белые, полные и крепкие ноги чужой женщины. Но, как говорится, некуда было деваться.
– Узел развяжи, – попросила Таня. – Найди тонкую пелёнку, постели.
Он стал копаться осторожно в узле, стараясь не касаться рукою без надобности всякой мелочи: распашонок, чепчиков, подгузников, уложенных аккуратной стопочкой. Всё это было завернуто в мягкий ворсистый байковый халат. Она велела ему переложить тряпки в такое же байковое одеяльце, а тёплым халатом прикрыть ей ноги.
Начались роды, пошёл плод, и Таня отогнала Лёшку. Он стоял возле правого борта с узлом в руках, его трясло. Он в жизни не испытывал подобного страха. Прислушивался к её ору и к местности, казалось, что на этот крик не может не прибежать кто-нибудь с ружьём.
Она звала маму, ругала своего муженька, что он, паразит, где-то дрыхнет пьяный и горя нет ему, а она здесь кончает свою жизнь, в этой тёмной согре, умирает… Лёшка думал, неужели действительно кончается? А он ничего не может сделать! И оставить её нельзя одну, чтоб к тракту бежать, да звать кого-то на помощь.
Нервы не выдерживали, он бросался к Татьяне. Но, несмотря на мучения, она как-то замечала, чувствовала его появление возле дверцы кабины и гнала прочь.
“Господи, помоги!” – бормотал раз за разом Лёшка одну и ту же фразу, хотя никогда прежде не взывал к помощи Бога, считая себя атеистом. 
Вот стенания сменились на натужные, как предсмертные, стоны, и Таня затихла. Лёша оцепенел, затаил дыхание. “Всё. Померла”, – решил он, чувствуя, как сердце с натугой толкает в теле кровь.
Но послышался звук, напоминающий слабое бульканье, и неожиданно в мёртвой лесной тишине возник тонкий, какой-то скрипучий голосок – плач ребёнка, набирающий силёнку.

*   *   *

Лёшка истерически захихикал и одновременно завсхлипывал, расслабило, по щекам обильно потекли обжигающие струйки и засолонило во рту. Инстинктивно оберегая мужское достоинство своё, он отошёл в сторону, но не смог задавить невольный плач.
Таня позвала его:
– Лёша! Лёша!
Он, грубо стирая со щёк ладонью слёзы, отозвался:
– Чего?
– Скорей давай узел!
– Несу.
Открыл дверцу с водительской стороны.
Таня уже сидела, согнувшись и немного заслоняясь от него спиной, теперь не стыдилась освещения плафона. В полу халата был завёрнут тот, кто появился на свет и пищал. Таня командовала, что ей подать, и Лёша, поставив ногу на подножку кабины и разворачивая осторожно узел на своём сидении, был удивлён мгновенным её преображением. Уже трудно было поверить, что ещё какие-то минуты назад она мучительно, предсмертно кричала. Теперь в её голосе  была лёгкость, заботливость и радость, и властность.
Ему было стыдно, что он проявил какую-то слабость и даже поплакал. А вот всё хорошо кончилось, и теперь стыдно…
Она взяла марлевый подгузник и, видимо, принялась вытирать ребёнка, приподнимая край халата.
– Кто хоть родился-то? – стал приходить в себя и Лёшка.
– Кого хотели, – сообщила Таня. – Девка.
– Не застудишь, – забеспокоился Лёша.
– Не знаю. Сейчас заверну скоренько потеплее. Сядь на место и закрой дверцу. Надо ведь как-то пуповинку завязывать да резать. Чем, как?..
Уж Лёшка-то тем более не представлял, как это можно сделать. У него в “бардачке” лежала автомобильная аптечка, он достал её, открыл: кроме йода, куска ваты, бинтика да каких-то капель, не было ничего, что можно было бы применить для такого тонкого дела, как перевязка пупка новорождённой.
И тут в памяти его всплыла картинка, которую он наблюдал в детстве, как ветеринар Павел Павлович кастрировал у них дома молодых баранов, как доставал он из своей баночки с йодом концы суровых кручёных крепких ниток и перетягивал ими у баранов жилки, а потом отрезал навсегда то, что делало их баранами.
Лёша рассказал об этом Тане, показывая ей флакон с йодом. Он взял складешок, отрезал полоску бинтика подходящей длины и опустил в йод, помакал, достал, перехватил, другим концом снова помакал.
– На, перевязывай, где надо, – протянул Тане вместе с флаконом. – Всё равно больше нечем. Может, обойдётся? Хоть временно. Главное, чтоб зараза какая-нибудь не попала.
– Сделай ещё. Надо в двух местах перетянуть. Дай-ка толстую пелёнку теперь. Тут вот рукой придержи. Отвернись.
Он всё послушно исполнял. Ребёнок плакал. Это резало душу.
– Чего она ревёт-то? Неладно, что ли, чего-то?
– Вроде, всё ладно,  – ответила неуверенно Таня. – Пускай покричит, лёгкие прочистит. Завязала. А отрезать как?
– Ножик йодом тоже протереть и всё… – предложил Лёшка.
Так и сделали, и обрезали пуповину между перетяжками. Татьяна запеленала ребёнка. Вывернула из лифчика грудь – Лёшка стыдливо высунул голову из кабины на улицу – сильно нажимая пальцами, сцедила немного жидкости, приложила девочку. Заправила сосок в ротик. Стало тихо. Так тихо, что Лёша услышал, как в реке шелестит вода на перекате, который находился чуть ниже того места, где застряла машина.
– Да-а, – протянул задумчиво Лёшка, испытывая огромное облегчение. – Хорошо, что не первый раз рожаешь. Знаешь, что-как делать. А то бы нам с тобой тут и хана и каю?к!..
– Да-а, – согласилась и она тем же протяжным звуком. – Дай мне всё остальное сюда, а сам теперь выйди. Маленько изобихо?жу себя.
– Холодно если, так я заведу мотор да прогрею, – предложил Лёша.
– Вот ещё! – возмутилась Таня. – Сразу чтоб и газом надышалась?
– Может, костёр развести?
– Костёр-то бы, пожалуй, хорошо, – проговорила она неуверенно и полувопросительно. Вдруг призналась: – Есть охота, как неделю голодала.
– Есть нечего, терпи! – приказал Лёша.
Он лёгким толчком захлопнул дверцу, пошёл шарить по прибрежным кустам дров на костёр. Светя бережно спичками, выхватывал взглядом ольховник-сухостой. Хорошие это дрова, но всё было мокрое от дождя. Однако Лёша не огорчался, он знал, что дерево мокрое только сверху (ведь не было долгого ненастья) и надеялся, нацедив бензина, развести костёр.
Самое страшное, вроде, миновало, тревога его понемногу угасала, но думалось всё время о случившемся, никак не укладывалось в Лёшкин разум, что принял он роды, в лесу, ночью, в машине, в ненастье… И он обескураженно и потрясённо качал головой, сам того не замечая. А бездорожье для Лёшки было таким привычным, что и в голову не пришло ругать его. 
 Костёр разгорался трудно, неторопливо. Несколько раз Лёша подходил к кабине, спрашивал деликатно, как там.
– Пока нельзя, – отвечала Татьяна.
Наконец, костёр набрал жару, освещая полянку, сухостой заметно стало от костра. Лёша разогрелся, подтаскивая про запас новые и новые дровишки, складывая их на просушку. Уже прошло час-полтора, как Таня родила. Шёл четвёртый час ночи. Он почувствовал в себе сильную истерзанность и что тоже очень голоден. Как бы только перетерпеть им эту нудную и бесконечную ночь.
Таня позвала его. Она уже прибрала себя, и даже разлохмаченные волосы успела поправить. Лицо её было измученным, но глаза поблёскивали живо, счастливо.
Виноватым, усталым голосом (сколько потеряла его в крике?) она заговорила:
– Я тут тебе всю кабину перевозюкала, уж не ругай, что вышло так…
– Ничё, – отмахнулся с улыбкой Лёша. – Эт ерунда. Главное, что благополучно всё. А? Нормально ведь?
– Да вроде, – пожимая плечами, ответила неуверенно Таня. – Ты вот это возьми на лопату, – подтолкнула она ногой ком тряпок, – надо закопать в землю. А мне помоги спуститься, всё тело затекло. И пить хочу-у – в горле, как наждак, пересохло!
– Щас, всё оформим, – заверил Лёшка.
Придерживая Таню, он помог ей выбраться из кабины. Она, кривясь и ойкая, спустилась на землю, постояла согнувшись, проговорила:
– Пусто сразу так… Ой, как я боялась! Как боялась! Думала – помру. Мне бы полежать сейчас. Сил никаких нет.
Лёшка вновь засуетился. Отвёл Таню к костру, выдернул из кабины сиденье, обмыл его из ведра, протёр чистой сухой тряпкой; освободил и спинку, принёс всё к огню, помог Тане примоститься поудобней. Дым поднимался столбом, унося и гася искры в вышине. Погода стояла, к счастью, тихая, иначе б несдобровать. Дождя больше не было.
Остаток воды из ведра Лёша выплеснул на полик кабины. Достал из “бардачка” стакан и, прихватив пустое ведро, пошёл к реке.
Таня жадно осушила стакан с водой и сказала, что не напилась. Он ещё раз сбегал к реке. Потом вытащил из кабины коврик, вымыл слегка полик, решив, что утром при свете отдраит. Завёл с рукоятки мотор, чтоб зарядить аккумулятор, подсевший от долгого горения подфарников и плафона, и примостился к огню. Таня дремала. Он снял фуфайку и набросил на неё со спины. Она открыла глаза:
– Не холодно мне. Сам-то замёрзнешь.
– У огня-то? – усмехнулся Лёша.
Она не ответила, тут же провалилась в сон. Ребёнок тоже спал. Лёша утомлённо вздохнул, подложил топлива в костёр. Превозмогая зевоту, закурил, очень хотелось спать, натёртые веки воспалённо горели. Посмотрел с надеждой на восток – там небо с краешка начинало светлеть, обозначился слабо горизонт. Подумалось, что ещё часика три с хвостом придётся здесь конопатиться, пока с фермы не повезут на тракторе молоко. “Расскажи – не поверят”. Он хмыкнул и сразу покосился на Таню: не услышала ли?
Маринка дома, Маринусик его, наверное, уже с ума сходит… Уехал и как в воду канул.
Долгое и нудное ночное приключение теперь как-то непонятно укладывалось всё в мгновенное воспоминание о нём. Даже не верилось. Хотя и намучился досыта, и устал сильно, а в душе было хорошо, чисто. За себя почему-то радостно. А за них беспокойно: чем всё это кончится? Как малышка и мать после такого роддома?..

Февраль – март 1990.
Подготовка январь 2016


Сумасшедший младший лейтенант


Начальник пограничной заставы капитан Голубев с женой и пятилетним сынишкой уехал в отпуск. И временно на должность эту заступил его заместитель, младший лейтенант Дергачёв. А в заместители ему на это время прислали из отряда младшего лейтенанта Шалагина. Оба офицера знали друг друга преотлично: они были одного года рождения и призыва и обучались вместе – вначале при отряде, в школе сержантского состава (прозванной курсантами между собой в шутку “школой СС”), а затем в Алма-Ате, на окружных краткосрочных офицерских курсах при Пограничном училище.
На этих курсах они оказались, поддавшись не столько агитации, сколько собственному соблазну – всего-то через три месяца обрядиться в офицерскую форму, тогда как даже в сержантской школе их муштровали целых семь месяцев. Этот соблазн двадцатилетних самолюбивых парней был тонко и дальновидно организаторами набора подкреплён обещанием, что служить младшие лейтенанты с момента присвоения звания будут всего три года. То есть в общей сложности получается не больше пяти лет.
Нетрудно представить душевное состояние солдат срочной службы, которым пригрезилось, как они в ближайший отпуск поразят любимых девушек, удивят родню и знакомых своим появлением в офицерской форме. Естественно, что на этих курсах подобрались ребята определённых характеров: родственных жаждой прославиться, стремлением выделиться и занять видное положение. Такие, в общем-то, естественные качества тщеславной молодости.
Увы, для многих из них всё это обернулось впоследствии личной трагедией: никому не удалось вывернуться из ярма двадцатипятилетней службы, не изуродовав биографии…
Дергачёв и Шалагин резко отличались друг от друга лишь своими темпераментами. Первый был замкнутым, сосредоточенным, малообщительным, а Шалагин – душа нараспашку. С рядовыми солдатами он, правда, выдерживал дистанцию, но сержанты для него, самого недавнего выходца из таковых, были – свой брат. 
Некоторых он, признаться, шокировал своей непомерной самоуверенностью; кто-то его за чрезмерную словоохотливость числил, быть может, даже треплом, потому что был он одинаково посвящён и в тайны любви, и в тайны сочинения стихов, и во многое другое. “Стихи?! – мог воскликнуть Шалагин с вопросительно-циничной усмешкой. – Ставь глагол в конце строчки, рифмуй его, вот и стихи, леди и джентльмены!”
Для начальства он был человеком неудобным: частенько делал то, что делать офицеру не полагалось… И к нам его, может быть, сплавили из отряда, чтобы избавиться. Особенно не по душе кому-то он должен был приходиться, конечно же, за язык. Резал, что думал, не наводя взгляд на погоны, хоть маршала перед ним поставь.
Шалагин коллекционировал ножи. Естественно, не перочинные, с наборными красивыми рукоятями, а советы не заниматься этим запретным делом – игнорировал. На стрельбище, а стрельбы на заставе в тот год проводили еженедельно, он запросто давал сержантам пострелять из своего пистолета Макарова по мишеням. Естественно, чтоб сами потом и чистили его оружие после стрельбы.
Он считал, что каждый командир отделения на заставе должен уметь составить ежедневный план охраны границы, то есть выполнить при необходимости обязанности начальника заставы. Чтоб рубежи в любом случае были перекрыты. Обстановка на Китайской границе в шестьдесят девятом году, после боёв на острове Даманском, была напряжённая: то там, то тут раздавались выстрелы, завязывались перестрелки…
Вечерами, после боевого расчёта, если младший лейтенант Шалагин находился в канцелярии заставы, там собирался кружок свободных от службы сержантов. Травили анекдоты, байки, рассказывали интересные истории, обсуждали фильмы, книги. Частенько открывался какой-нибудь том Большой советской энциклопедии, полсотни тёмно-синих фолиантов которой до этого годами стояли девственно в канцелярском книжном шкафу. Через Шалагина жизнь текла бурным потоком, и этот поток подхватывал и других.
Больше месяца пролетело незаметно, вернулся из отпуска капитан Голубев с семьёй. А через неделю после того собрался уезжать младший лейтенант Шалагин, его отзывали в отряд. Отбывал он без сожаления, и нисколько не унывал, что теперь его перебросят на какую-нибудь другую заставу снова наподхват. Не скрывал и того, что с таким дурным капитаном ему всё равно бы ни за что не сослужиться.
За то время, пока не было капитана Голубева, все почувствовали, что на заставе изменилась атмосфера: дышать стало легче, жизнь пошла интереснее, содержательнее, а служба незаметнее. И при этом не было никаких нарушений, никаких ЧП. У Шалагина с Дергачёвым и граница перекрыта, и положенные выходные они всем солдатам за месяц выкроили. А каждый вечер за час до ужина – волейбол или футбол.
Капитан Голубев не баловал солдат выходными по два-три месяца, полагая, что воин должен служить, а не отдыхать, что свободное время его развращает, подталкивает к соблазнам. 
В небольшом проточном бассейне, вырытом когда-то бульдозером в просторном дворе заставы и наполняемом ручейком из арыка от речки Каракита?т, солдаты купались тайком, ночью или когда капитан уезжал за почтой в село Ак-Чока?, и часовой с вышки следил в это время за его возвращением. А Дергачёв и Шалагин и сами с наслаждением купались в бассейне вместе с солдатами. “Если в тени плюс сорок, а в бассейне нельзя “купаться”, – говорил возмущённо Шалагин, – это не бассейн, а лягушатник! ”
К младшему лейтенанту привыкли, и расставаться с ним было по-товарищески грустно. Все понимали, что он увозит с собой и тот дух вольночувствия, с которым так скоро свыклись ребята, пока Шалагин был на должности заместителя начальника заставы.
После его отъезда, как на притчу, в первую же ночь случилось ЧП: придя с границы со службы и разряжая автомат, младший пограничного наряда вначале передёрнул по рассеянности затвор (а значит, загнал патрон в патронник) и только потом отсоединил магазин с патронами, а старший наряда и дежурный по заставе, болтая между собой, это прозевали, и при контрольном спуске, разумеется, бабахнул выстрел.
Капитан Голубев в этот момент сидел в канцелярии за своим столом. А разряжалка была рядом с окном канцелярии. При внезапном выстреле – начальника от неожиданности подбросило вместе со стулом, хотя пуля, как ей и полагалось при таком ЧП, ушла в степь. В канцелярию залететь она никак не могла: ствол автомата кладётся на специальный упор и строго в определённом направлении. 
Капитан мгновенно выбежал из кабинета и оказался у разряжалки. Молодой солдат, простоватый деревенский парень, от испуга выронил из рук автомат и весь затрясся, как паралитик… Влетело, конечно, всем троим.
Однажды, уже после отъезда Шалагина, ребята в сушилке, любимом местечке досуга, разговорились о том, что при всей своей болтливости и хвастовстве Шалагин ни разу не обмолвился, где он и при каких обстоятельствах получил глубокий шрам, который ярко розовел тонкой молодой кожей над его правой бровью ближе к виску. Тогда из деликатности никто не спрашивал Шалагина про этот рубец, а теперь всем стало вдруг любопытно, как он и где заработал такую серьёзную отметину. Фантазировали разное, даже такое, что ездил в отпуск да схлопотал в пьяной драке, он же шебутной. Решили спросить у младшего лейтенанта Дергачёва, не знает ли он. Конечно, он знал. 
“В прошлом году, – сказал Дергачёв, – на Таста?х шестьдесят шестой “газ” под лёд нырнул, подмыло под дорогой, речка быстрая. Шалагин тогда служил на Тастах. Он с тросом в руках нырял в зимнюю воду под лёд и напоролся на толстую проволоку, глаз чуть было не оставил на ней. Отчаянный мужик! Донырнул ведь до заднего моста машины, обмотнул вокруг него трос и зацепил крюк, по тросу и обратно выбрался. Кровища… За трос тягачом и вытащили “газон” из-подо льда”.
Историю про машину, ушедшую под лёд на реке Тасты возле одноимённой заставы, я прекрасно знал из первых уст. От водителя этой машины, Вити Пе?трика. “Газик” был с нашей сержантской школы, в которой я тогда учился. Когда машина провалилась, она не сразу вся ухнула, а на какое-то время замерла в ледяном проломе, упираясь в края его. Петрик и ехавший с ним майор Захаров, начальник нашей сержантской школы – опытный, находчивый, решительный, не растерялся, дал команду, они мгновенно распахнули кабину, выскочили и успели захлопнуть дверцы обратно, иначе б их оторвало. К счастью, в машине никого больше не оказалось. Случилось это недалеко от заставы. Часовой с вышки даже без бинокля всё видел хорошо, и сразу поднял заставу по тревоге.
После Витя Петрик не однажды, захлёбываясь от волнения словами, рассказывал нам о своём приключении и о том, как какой-то сумасшедший младший лейтенант с заставы Тасты нырял в прорубь с тросом, буквально рискуя жизнью. Глубина не велика, но в зимнюю воду и под лёд… А там течение… Это и был безрассудный Шалагин. Он очень уважал майора Захарова – своего в недавнем прошлом командира и учителя – и понимал, чем грозит тому потеря машины. Рисковал исключительно под свою ответственность. И сделано всё было настолько оперативно, что никто никуда не успел даже доложить о провалившейся под лёд машине, прежде чем её вытащили. А уж потом ситуацию подали под видом небольшого происшествия.
Мы тогда были в полном восхищении от поступка младшего лейтенанта, которому за его подвиг и отвагу, ходили слухи, влетело от вышестоящего начальства – будь здоров как.
Но теперь, больше месяца общаясь ежедневно с Шалагиным, гадая, откуда у него шрам над бровью, я и подумать не мог, что он и есть тот самый младший лейтенант, о котором с горящими от восторга и волнения глазами рассказывал нам долговязый и смешной Витя Петрик.

24 октября 1990


Молитва из маминого клубочка


Теперь мы могли открывать огонь на поражение, а не давать бесполезные и бессмысленные “отмашки”, если видели, что вооружённые китайцы провокационно-вызывающе переходили на нашу территорию. После боёв на острове Даманском в марте 1969 года на границе с Китаем была введена более жёсткая инструкция по охране наших рубежей, какая действовала на границе со странами капиталистическими…
И если до этого мы уходили на охрану границы, имея в экипировке автомат и пару магазинов с патронами к нему, то теперь нам добавили ещё два магазина, дали пару гранат, штык-нож и обязали иметь при себе “мэсээл” – малую сапёрную лопату.
Лето шестьдесят девятого года было для нашей заставы просто сумасшедшим. Обстановка держала нервы в постоянном накале: ведь, отправляясь ежесуточно в наряд по охране границы, ты не знаешь – вернёшься ли из него... Всё время ожидали нападений. Службу несли в усиленном режиме. А, отоспавшись после ночного наряда и пообедав, мы вооружались лопатами, ломами, кирками и строили оборонительные сооружения вокруг заставы: копали траншеи, рыли блиндажи, бетонировали доты – всё вручную, до изнеможения. В армии такой труд стоит дёшево. Долбили камень: застава стояла в предгорье, и каменистого грунта хватало – конец лома, заострённый в кузнице соседнего села Ак-Чока? методом ко?вки, очень скоро превращался в тупой и округлый, как яйцо.
Что поразительно, все предыдущие годы опорный пункт нашей заставы находился на холме в двух километрах от неё в сторону села. То есть в случае военных действий мы должны были хватать, кому что положено согласно боевому расчету, и мчаться в опорный пункт. Бежать с заставы! И это как-то не укладывалось в наших головах: на заставе – стены метровой толщины, на заставе – склад оружия и боеприпасов, продукты, наконец, а мы должны всё это бросить и два километра бежать в тыл по открытой местности, где нас перещёлкали бы, как куропаток, на первой же сотне метров. Да если бы и удалось кому-то добежать до окопов опорного – всё равно ты на все сто обречён здесь на смерть. Много ли утащишь с собой боезапаса?..
После боёв на острове Даманский и вооруженных стычек на других заставах это, видимо, дошло до высокого начальства – командующий пограничным округом генерал Меркулов Матвей Кузьмич не однажды побывал в нашем Бахти?нском отряде, и оборону строить принялись непосредственно вокруг заставы. Выкопали траншеи по полному профилю. А выход в них был устроен у нас прямо из кубрика, из спального помещения казармы. Откроешь люк в полу, прыгнешь в него с оружием и выбегаешь, куда тебе положено...
В особо напряжённые периоды спали, случалось, прямо в окопах, а если в кубрике, то, сняв лишь сапоги. Подсумок с патронами – на поясе, автомат – возле кровати на полу, чтоб руку опустил и…
Моя кровать стояла возле окошка, и когда ложился спать, то каждый раз мне становилось жутковато, ведь в случае нападения на заставу – первые гранаты полетят в окна. Потом кто-то, может быть, начальник заставы капитан Голубев, догадался сплести маты из прутьев кустарника, росшего вдоль арыка, и этими матами стали завешивать на ночь окна спального помещения.

*   *   *

Напали они на рассвете. Санька Гука?лов – пулемётчик-богатырь – был убит в ходе сообщения на полдороге от казармы к доту, дурная пуля разворотила голову. Его второй номер – Мальцев, одутловатый коротышка – выронив банки с патронами, стоял над убитым, как мраморный, с выражением смертельно напуганного идиота.
Подхватив станковый пулемёт Саньки, я покрыл Мальцева такими приказными словами, не записанными ни в одном уставе, что он сразу опомнился.
Влетев в дот, я установил пулемёт на сошки к амбразуре и закричал на Мальцева, чтоб скорее подавал ленту с патронами, ведь в таких ситуациях решают всё секунды. Но у него тряслись руки, а подбородок скакал, как лапка швейной машинки, он ничего не соображал, опять лишившись самообладания. Пришлось “плюнуть” на него и самому присоединить банку, накинуть ленту. Я открыл огонь. 
Они шли валом, как катится морская вода, и мне тоскливо подумалось, что воевать с ними придётся нам недолго... Ну, сколько продержатся три десятка человек против такой орды?..
Лента кончилась мгновенно. До меня дошло, что в горячке я посылаю пули в белый свет и толку от моей стрельбы – никакого, один шумовой эффект разве что.
Мальцев постепенно всё-таки приходил в себя и новую банку сумел присоединить сам, накинул ленту.
Кругом шла стрельба, застава оборонялась. Воняло терпким пороховым дымом. Кто-то закричал страшным воплем, видимо, тяжело раненный. Я приказал Мальцеву бежать скорее за патронами, а сам стал вести огонь хладнокровней, прицельно.
Эффект был поразительный: теряя соплеменников и повинуясь страху смерти, вражеские цепи сразу залегли. Теперь я стрелял только тогда, когда противник поднимался, чтоб и наверняка и чтоб ствол пулемёта не перегревался, хотя сменный лежал в чехле рядом.
Мальцев, весь расхристанный, бледный и взмокший, пыхтя, приволок сразу четыре банки. Его глаза, выпученные от страха, казалось, так сейчас и выкатятся из своих гнёзд. Но вскоре мы всё-таки освоились настолько, что не давали врагу, как говорится, и головы поднять.
И всё же вражеские командиры сделали что-то такое, что заставило их солдат преодолеть власть смерти, оторваться от земли, и они вновь пошли валом в атаку, не жалея себя, не замечая, казалось, нашего беспощадного огня.
Кончилась очередная лента. Я откинул крышку коробки затвора. После металлического лязга пулемётного механизма и оглушительного треска стрельбы показалось в это мгновение в доте совсем даже тихо. Слышалось потерянное жалобное бормотание Мальцева: “Старшина-а, старшина-а...” Он вновь не мог справиться с патронной банкой.
И тут скрипучая дощаная дверца сзади нас распахнулась с такой резкостью, что мы невольно, как по команде, оба повернулись к ней всем корпусом.
Два автомата уставились в нас чёрными зрачками стволов. Смерть оказалась так близко и неожиданно, что не хватило времени даже испугаться.
Наверное, видя, что в руках у нас ничего нет, они не выстрелили, а скомандовали:
– Шоу цзюцилай!
Они как будто знали, что мы всё лето мусолили выданные нам разговорники, где в русской транскрипции были расписаны различные команды на китайском языке, которые нам следовало подавать в случае...
Но сейчас смысл команды до меня дошёл не через слух, а, наверное, через поры на коже. До Мальцева, видимо, тоже, потому что руки наши поднялись вверх одновременно.
– Цзыхуй юань! – кивнул на меня со злорадной усмешкой один из “хунхузов”, заметив на погонах широкий галу?н.
Нас провели во двор заставы, занятой врагом. Ни одного живого нашего пограничника не было видно. А из косоглазых басурман, кроме этих двух, никто на нас внимания не обращал. Они же беспощадно и больно подтыкали нас в спины штык-ножами автоматов Калашникова (вооружили мы братьев), но теперь нам спешить, похоже, было уже некуда…
Накатило невыносимо тоскливое ощущение, что мы с Мальцевым обречены разделить горькую участь наших товарищей. 
В этот момент мне и вспомнился мой вещмешок, подвязанный, как и положено, к сетке под солдатской кроватью. В нём лежал клубочек белых ниток, перепачканный сверху до серости. Два года назад, провожая меня в армию, мама навила? этот клубочек на бумажку, где её рукой карандашом была написана молитва, в эту бумажку был завёрнут крохотный алюминиевый образок – простенький медальон с изображением Богородицы на одной стороне и Николая Чудотворца на другой. 
Вера в Бога – тем более в армии – тогда была под строгим запретом. Потому молитва и оказалась надёжно запрятана в нитки, чтобы её не нашли командиры и я через это как-нибудь не пострадал: прошедшая “десятилетку” в сталинских лагерях Свердловской области, мама знала, что делала.
Молитва и образок должны были хранить меня от бед, и мама наказывала беречь клубочек, не терять его. И я как мог берёг, на загрязнившиеся мои нитки никто не покушался, но молитвы, конечно, я не знал, только помнились случайно отпечатавшиеся в памяти моей три слова: “Да воскреснет Бог...”, о которых мне сейчас (как о последней соломинке) и подумалось в накатившей смертельной, безысходной тоске...
Они подвели нас ко крыльцу Ленинской комнаты, жестами приказали подняться на вторую, верхнюю ступеньку, вскинули автоматы. “Да воскреснет Бог!..” Сверху китайцы показались мне теперь совсем низкорослыми. Один из них с широкой, по-дурацки весёлой улыбкой скомандовал:
– Кайхо!
И уронил я бессильно свою головушку на грудь. “Да воскреснет Бог!..” Последнее, что успел я ещё поймать взглядом на срезе автоматного ствола, наведённого мне в голову, блеснувший огонь пороховой вспышки. И в то же мгновение солнце “выключили”, чёрная, как сажа, тьма обрезала для меня день, словно меня перекинуло в период до сотворения мира – исчезло всё: угасло сознание… 
 
*   *   *

Когда глаза мои открылись, и я начал приходить в себя – была ночь: в чёрном южном небе светились сочные звёзды. Я с трудом сел, испытывая невыносимую боль и ломоту в темени. Приложил руку и ощутил выше лба продолговатую корку запёкшейся крови. Всё вспомнил и обрадованно догадался, что в склонённую в последний момент мою голову пуля чудом попала под малым углом и срикошетила. Мальцев лежал тут же, дотронулся до него – он был холодным.
Во дворе заставы, весело перебрасываясь мяукающими непонятными словами, сновали вражеские воины, занимаясь какими-то своими делами. Что интересно, на столбе у входа в казарму горел фонарь, в дизельной стучал движок, гоняя электрогенератор. Встать на ноги сил у меня не было, да и заметили бы сразу, если б удалось подняться, а потому я лёг и тихо, осторожно пополз вдоль бассейна к погребу, дальше – мимо заправочной, мимо собачника, за территорию заставы, в тыл, в сопки, в надежде попасть к своим. И выполз к утру.
Но меня поразило – откуда здесь появились наши уральские берёзы? Раньше их не было...
И в недоумении этом я и очнулся окончательно: в кубрике, на своей кровати, рядом с которой лежал мой боевой друг – автомат. Оказывается, и бой, и расстрел мне приснились... 
Весь день проходил я тогда в шоке, суеверно гадая, к чему такой жуткий сон…
С тех пор прошло более тридцати лет. Наверное, тысячи разных снов перевидал я за это время, но почти все они забылись, а этот до сего дня стоит перед глазами, такое потрясение пережил я в нём. И только теперь я понял, в чём тут дело: да, происходило всё во сне, но ощущения переживались реальные, ведь я не знал, что это происходит во сне, я испытал настоящее расстреляние, настоящий уход за черту бытия...
Зачем, для чего дал мне Творец испытать это во сне? Ведь просто так, убеждаюсь я всё больше, ничего в этой жизни не бывает. Может, для понимания, что жизнь – дар бесценный? Для предостережения, что играться этим даром нельзя, опасно? К чему Он готовил меня? Исполняю ли я своё предназначение?
Царствие Небесное маме моей, не раз спасался той молитвой её, когда бывал возле смерти реальной, а не во сне. А клубочек я берегу до сего дня и молитву Животворящему Кресту знаю теперь наизусть. 

Февраль, май 2001


Ноги государства


Случай этот произошёл в Орде в начале семидесятых годов прошлого столетия. А мне поведал о нём через тридцать лет Александр Андреевич Пятунин.
Приехал тогда в Пермскую область министр сельского хозяйства РСФСР Флорентьев Леонид Яковлевич. Событие в жизни края, разумеется, – громадное! Всех на уши поставило. В план недолгого пребывания здесь министра была включена поездка его в Ординский район. Может быть, потому, что район-то – сельскохозяйственный.
Встречали в Орде министра, как в ту пору было принято, первый секретарь райкома коммунистической партии (Шерстобитов Николай Андреевич), председатель районного исполнительного комитета – эту должность занимал тогда Орлов Николай Михайлович, ну, и конечно, начальник управления сельского хозяйства района – Наборщиков Яков Степанович.
Для столь ответственной и волнующей встречи, которая могла отозваться на всю дальнейшую карьеру, районное руководство в полном составе выехало заранее. Развернув машины на границе района возле придорожной стелы, в ожидании устремили очи на убегающую к горизонту дорогу. Почти не разговаривали. Напряжение можно представить: каждая минута казалась вечностью-не-вечностью, но долгим часом – это уж точно.
Наконец, заметили нервное сверкание милицейских мигалок, показался вдали пышный кортеж, ожидающие встрепенулись, словно при извержении вулкана – изготовились для церемониала. В одно мгновение министр со своей свитой подкатил к встречающим его руководителям района, остановился и вышел из машины. Высыпали и сопровождающие его лица во главе с первым секретарём обкома партии.
Шерстобитов трепетно поднёс сановитому гостю хлеб-соль. Министр принял и, как положено, поблагодарил первого секретаря. Но даже со стороны в этот момент нельзя было не заметить недоумение министра: главное лицо района было перекошено и жутко опухло, а правый глаз совершенно заплыл. Сцена оказалась неожиданная и неловкая, если не сказать резче – неприличествующая встрече персоны такого уровня. 
Но когда министру представили поочерёдно председателя райисполкома и начальника управления сельского хозяйства, здесь он уже испытал явный шок: один хромал на одну ногу, другой – на другую.
Тут и областное руководство, сопровождающее министра, всё это с ужасом разглядело, понимая, какого дало маху.
Район-то был, конечно, на неплохом счету. А вот то, что и председатель райисполкома и управляющий сельским хозяйством – оба хромоногие, как-то подзабылось в суете. Думали, видимо, о том, что руководители они для встречи с министром самые подходящие…
Ну, а то, что районного вождя могущественной и всевластной компартии накануне приезда министра тяпнет под глаз рассерженная чем-то пчела – и вовсе никто не мог предугадать…
Вот что любопытно, однако: а не пришла ли в ту пору министру в голову мысль о том, что эта картина была не случайным стечением обстоятельств, а роковым и уже отражала, по сути-то, состояние всего сельского хозяйства страны?..
Судя по тому, что на сегодня крестьянству ампутировали обе ноги, и голову тоже – мысль министру не пришла. 
А ведь это, сельское-то хозяйство, – ноги государства, на которых оно должно стоять.

08 ноября 2002, дер. Межовка


Божья яма


Николай Салотопов работал инструктором организационного отдела обкома комсомола, и решил устроить сотрудникам и их семьям поездку за грибами. В том сезоне (а дело это происходило в середине восьмидесятых годов прошлого столетия) август выдался необыкновенно тёплым и грибным. Поездку Салотопов наметил на ближайший выходной, грибы ждать не станут, их брать надо вовремя. Но с автобусом не заладилось, поездка срывалась.
Салотопов включил на полную мощность свою незаурядную энергию и пробивную силу, изрядно побегал, но добился – автобус дали.
В субботу утром, к намеченному сроку, собрались все желающие отправиться за грибами, некоторые ехали семьями. Один Николай Салотопов, организатор поездки, почему-то не явился к назначенному моменту и всех задерживал. Что случилось? Нет его и нет. А время-то уходит. Люди уже нервничать начали. Шофёр психует. Решили ехать.  В этот последний момент Салотопов и подлетел на такси, признавшись, что уже и не надеялся застать отъезжающих: обстоятельства сложились неудачно, авария на дороге, пробка. Ладно, вот такси удалось поймать. Собрался он тоже всей своей семьёй: с женой двумя детьми и тёщей, женщиной моложавой и ещё очень крепкой. Поехали. 
День выдался для августа просто жарким. Но в лесу было хорошо прохладно и спасительно. Благодатно, никаких клещей уже в эту пору нет. Забрались в грибные места Куркута?на, и очень скоро наполнили свои корзины и кузова богатым урожаем. Никто, к счастью, не заблудился, не отстал. Собрались и двинулись в обратный путь. Довольные, удовлетворённые удачной поездкой.
Возле речки Старки, популярной в среде рыбаков и любителей отдыха на природе, Салотопов попросил водителя остановиться и стал агитировать народ искупаться. Последний раз в этом сезоне. Все почему-то дружно высказались против купания, не готовы, сезон отошёл, купальников с собой нет, но уступили просьбе Салотопова, ведь что ни говори, а поездкой этой удачной и замечательной они были обязаны всё-таки ему, его настойчивости, его энергии. Да и моральное право было за ним, потому что Николай Салотопов считался страстным купальщиком, более того – купальщиком серьёзным, подготовленным профессионально: имел разряд кандидата в мастера спорта по плаванию.
Переехав мост, автобус свернул с трассы, народ высыпал на прибрежную лужайку. И погода и время располагали к пикнику. Расстелили на травку газеты, одежду, разложили снедь. Уже и не жалели, что остановились. Выпивки, говорят, не было, потому что как раз весной этого года власти объявили кампанию по борьбе с пьянством, и чтобы раздобыть спиртное – надо было выстоять жуткие изнурительные очереди.
Салотопов с детьми своими отправился к тому местечку, где купались люди, ребятня в основном (и местные, и проезжающие с родителями по Сибирскому тракту). 
Разделись, отец подхватил мальчиков, усадил их себе на плечи и вошёл в воду. Глубина в речке небольшая, погода чудесная по-летнему. Вода была тёплая. И мальчишкам и отцу их было весело и хорошо. Сидя на плечах отца, мальчуганы смеялись, размахивали руками, они чувствовали себя в полной безопасности. Салотопов пребывал в расцвете лет, он ощущал себя сильным, способным защитить своих детей от любой опасности.
Порою бывает так: человек добивается чего-то с удивительной настойчивостью, с поразительным упорством, но обстоятельства сопротивляются, а человек, приложив усилия, преодолевает их и выходит победителем. А потом оказывается, что человек с некоей предопределённостью шёл к трагической развязке, которой, может быть, удалось бы избежать, прислушайся он к обстоятельствам – своим духовным ухом. Всей свой раскладкой они предостерегали его, он не услышал. 
Всё неожиданное случается вдруг. Салотопов ухнул в яму, вода скрыла всех троих с головой. При погружении он, видимо, сделал непроизвольный вдох, потому что захлебнулся сразу. Малые дети, не умеющие плавать, тоже утонули. Никто из спутников Салотопова этого не увидел. Но купающаяся невдалеке ребятня заметила, как дяденька, который нёс на себе мальчиков, ушёл вместе с ними под воду и никто из троих не всплыл. Они не сразу, но сообразили, что произошло неладное, прибежали к автобусу и сказали об этом…
Нашли и вытащили Салотопова и его сыновей скоро. Но откачать и спасти сумели только мальчиков. Сам он погиб.
Говорят, что яму, в которой утонул Салотопов, называют в народе почему-то Божьей. Она в этом месте одна.

Апрель 2003


На вокзале


В зале ожидания железнодорожного вокзала районного города Присылвенска ко мне живописно, как на оперной сцене, мелкими шаркающими шагами подошёл мужичок и попросил десять рублей. Это стоимость двух небольших буханок хлеба. Говорит, не хватает на билет до деревни Лежнёвки. Кому доводилось наблюдать жизнь вокзалов, тот может подтвердить, что здесь это самый распространённый, хотя и наивный, способ попрошайничества. 
По глазам вижу, что врёт мужичок, однако – Лежнёвка. Родная моя деревня. От Присылвенска в шестидесяти пяти километрах. Интересуюсь, к кому едет. К Сашке Га?бову, говорит. Э-э, думаю, сейчас я тебя прощупаю, “Штирлиц”. Допытываюсь, кем работает, где живёт Сашка. Присматривается он ко мне насторожённо, а отвечает уверенно, что трактористом, а живёт недалеко от клуба.
Чувствую по расспросам, что Лежнёвку-то он знает, но врёт: никакого Сашки Габова, хотя их у нас в деревне двое (такого, какого он рисует), не живёт поблизости от клуба. Да и клуб-то у нас над деревней, на отшибе, на взгорке, где церковь когда-то стояла.
Я тоже пристально вглядывался в мужичка, у меня было такое ощущение, что где-то я его как будто встречал уже. Что-то знакомое угадывалось в чертах его лица, особенно в глазах…
Прошёл приблизительно месяц, и я снова оказался на вокзале Присылвенска. До прибытия электрички оставалось около часа. В зале ожидания на скамейках не нашлось свободных мест, а потому встал возле стенки. 
И одной минуты не натикало на часах, как, вижу, направляется ко мне с  противоположной стороны небольшого зала мой старый знакомый; засёк, как говорится, подходящий объект. Своим – в чём я уже не сомневался – профессионально намётанным глазом он сразу определяет, кого можно “ущипнуть”, психолог, однако. Приблизившись походкой пригнетённого нуждой человека, он открыл было рот, но я его опередил поддёвкой: “Что, всё ещё десять рублей не хватает добраться до Лежнёвки?..”
Некоторое время он так и стоял с открытым ртом, вперив в меня удивлённый взгляд, должно быть, недоумевая, как я угадал заготовленную им фразу, потом, видимо, допёр, что когда-то уже подходил ко мне, пробормотал растерянно: “Во память!”. Поворотился и медленно пошёл прочь своей шаркающей стариковской походкой, хотя лет ему на вид можно было дать, наверное, не так уж далеко за шестьдесят.

                    *   *   *

Пригласили меня в родную школу на встречу выпускников всех лет, посвящённую юбилею школы, которая находилась от нашей деревни в пяти километрах, в соседнем селе Глухие Звоны. Впереди было четыре майских дня отдыха, и народу съехалось в школу тьма. Но с нашего выпуска собралось всего четыре человека: Лида Малышева, Тася Рогожникова, Витя Зубарев да я. Но и это хорошо, ведь прошло целых сорок лет.
На стене вдоль коридора висели фотографии каждого выпуска, снятые в один из годов обучения. Снимки выпусков последних лет были в цвете. Технический прогресс. На нашей чёрно-белой фотографии мы были запечатлены в пятом классе. Прекрасно помню, как из деревни Ку?тары пришёл фотограф Яков Григорьевич Рогожников – племянник моей бабушки, замечательнейший отзывчивый человек – и сфотографировал наш класс в школьном саду. На снимке нас, не считая классного руководителя Надежды Ивановны Ду?бских, тридцать пять человек. Не было, кажется, одного Юрика Габова. Во класс! Сейчас мы долго стояли возле этой фотографии, тыкали поочерёдно пальцами в изображение того или иного своего одноклассника, вспоминая, кто это, и обсуждая, как у него сложилась судьба.
Лида и Тася помнили всех, о большинстве кое-что знали. Многих, оказывается, уже не было на этом свете, хотя возрастная кромка нашего класса в этом году касалась пятидесяти пяти, пятидесяти шести лет, потому что все мы появились на свет в 1947–1948 годах.
Глядя на жизнерадостного мальчика в пионерском галстуке, стоящего рядом с нашим классным руководителем, я поинтересовался: “А где и как Саша Рогов?” Тася, живущая в Присылвенске, ответила на мой вопрос, что видит частенько, как Са?но побирается на вокзале.
“Саша побирается!? На вокзале?!” – воскликнул я, не в силах сдержать изумления.
Ибо сразу понял, кто, какой “старик” подходил ко мне и просил десять рублей на проезд до Лежнёвки. Сашка! Невозможно в это поверить! Он же был из порядочной состоятельной семьи, необыкновенным аккуратистом, всегда опрятно и чисто одет, не по возрасту серьёзен, хорошо учился, входил в число лидеров класса, умён, рассудителен, многознающ, уверенный в себе, сын очень уважаемых родителей. Помню, как в шестом классе ему единственному из нас преподаватель труда Ко?рюхов Пётр Кузьмич доверял уже работу на токарном станке по дереву.
После нашей встречи выпускников изумление не оставляло меня много дней, пока не заслонили его разные повседневные заботы.
Жизнь всё-таки штука непростая и нелёгкая… Как меняет нас время, как ломает! Я-то все эти годы был уверен, просто уверен в благополучной судьбе одного из лучших своих соучеников.
Надо же, надо же! Но что удивительно: тогда, на вокзале, мы не узнали друг друга, ни я, ни он.

02 – 06 мая 2003


Вечерние картинки
(Из цикла “Впечатления”)


Приехал с дачи на последней электричке. В Мотовилихе, ожидая автобус, стоял полчаса с хвостиком. Времени уже двенадцатый час, но светло, белые ночи наступили, и вечер тёплый, жизнь кипит, людей на улице полно ещё.
Вот, вижу, знакомый “старик безумный” – священник, отец Михаил. Он давно не служит, что-то неладно с психикой. Но когда я бывал в храме Всех Святых, видел его там иногда. Он приходил, надевал наперстный крест, и отец Виктор, настоятель, допускал его в алтарь, сослужить… 
Вот так, со стороны глядя, ни за что  не подумаешь, что старик этот имеет священный сан и что теперь он болен психически. По дороге на дачу и обратно, я не первый год вижу отца Михаила время от времени на остановке “Улица 905 года”. Живёт он, видимо, где-то в микрорайоне Костарёво, не раз замечал, как уезжает на автобусе 38-го маршрута. По-видимому, “вертясь” на остановке среди людей, он черпает недостающее ему “общение”. С беспокойством и озабоченностью психически нездорового человека он непрерывно в движении, присматривается к людям, порой заискивающе, порой призывающе – ему нужен контакт, разговор.
Часто он слегка под хмельком, порой подбирает пустые пивные бутылки, банки, красивые коробки возле торговых точек (тут их море), потом равнодушно оставляет их…
В этот раз, вижу, стоит на автобусной остановке в сторонке, взглядом бегает с одного человека на другого, переходит с места на место.
Вдруг делает мне знак рукой. Я подошёл к нему. Он спрашивает:
– Боря? Кажется, вас Боря зовут?
– Нет, – говорю, – не Боря.
– Я подумал. Похожи…
Отошёл.
Он, конечно, беглым взглядом не раз видел меня в храме в те годы и, видимо, что-то сейчас шевельнулось в его памяти. Да, в Пасху 2000 года мы с ним долго “беседовали” в ограде храма утром после службы.
Я не захотел сейчас показать, что знаю его. От него пахну?ло водкой. Но внешне было незаметно, что он принял на грудь.
Трагедия человека, эпизоды обычной жизни земной.

*   *   *

Стоят две женщины. Одна пожилая, полная, невысокого роста, с уродливо раздутыми, больными ногами. Она поддерживает молодую женщину, тоже полнотелую, всю такую мягкую, жирненькую, в чёрных брюках, в лёгкой и тонкой кофточке кофейно-молочного цвета (конец мая, но тепло уже по-летнему).
Молодая пьяна, едва стоит на ногах. С мучительным напряжением держится из последних усилий, и если б её не поддерживала другая – она бы “улеглась”.
Мне подумалось, что они подруги, возвращаются с работы, с дружеской попойки, от праздничного застолья (может быть, у кого-то день рождения отмечали).
Пожилая устала. Отпустила молодую. А у неё брюки все в пыльных пятнах, она уже падала на землю, валялась, это очевидно. 
Пьяная молодуха “вышла” на дорогу, поймать машину. Устоять на одном месте она не может, её мотает. Из последних возможностей она пытается удержать равновесие. Машины не останавливаются.
Упала на тротуар. Встать не может. Пожилая подошла к ней, но поднять её тоже не может. Да и не пытается.
Помог бы, есть желание. Жалко. Но чем поможешь, чужой, не знакомой, пьяной женщине. Постыдное зрелище. 

*   *   *

Вдруг жуткий скрежет. Вижу, на противоположной стороне дороги “жигулёнок”, первой модели, прозванный в народе “копейкой”, залетел на бордюр.
То ли он хотел сразу за светофором к обочине пришвартоваться, то ли что, но бордюр попал у него между колёс и, в начале чуть выступая, бордюр далее постепенно становясь выше, заскрежетал по днищу “жигулёнка”. Машина остановилась. Водитель включил заднюю передачу, а машина ни с места, повисла брюхом на бордюре.
Водитель вышел из салона. Вижу, на голове скуфья, одет в рясу. Монах? Священник? Не поймёшь. Без креста.
Два мужика, высокие, на вид крепкие, оба носатые, братья, что ли. Вроде, навеселе (вообще пьяных очень много на улице в этот поздний час). Ехидничают по поводу случившегося. В электричку они садились тоже на “5 км”. Я их хорошо запомнил, броские. Было их там трое, один, видимо, “потерялся”, наверное, раньше вышел.
Мне подумалось, что за рулём этого “жигулёнка” утильного, наверное, какой-нибудь сельский священник, из бедного прихода. Купил он эту бросовую машину, а опыта вождения нет, сплоховал, захватил правым колесом случайно бордюрчик, и вот заехал.
Могло быть и хуже, намного хуже. И дрогнуло сердце при виде этой картинки. 
Батюшка достал из багажника буксирный ремень, весь в узлах, рваный. Мужички, те двое, ехидничают беззлобно, что-де частенько ему приходится, видимо, сниматься с бордюров, раз весь ремень в узлах. Может быть.
А может, на сельских дорогах, в колдобинах да ямах не раз сиживал…
В любом случае сжимается сердце от нищеты и жалкого состояния батюшки.
Машины, в большинстве сияющие и блестящие, проносятся мимо. Но вот один обшарпанный “москвич” притормозил, остановился, согласился взять бедолагу на буксир, стянуть с бордюра. Батюшка долго прилаживал ремень куда-то под брюхо “москвича”, наконец, уселся в салон. Ремень натянулся уже угрожающе, а “жигулёнок” ни с места. У “москвича” колёса зашуршали об сухой асфальт, прокручиваются, а взять не может. На остановке все со скучающим любопытством наблюдают за происходящим.
Батюшка явно становится объектом насмешек всё больше.
Движение на дороге даже в этот поздний час (доходит уже половина двенадцатого) очень плотное, непрерывный поток. Машины летят, как угорелые. А тут вдруг, вижу “окно”, ни с той, ни с другой стороны нет близко машин. Я стремительно перебежал дорогу, уперся в капот “жигулёнка”, стал его толкать. И невелика сила, а дрогнула машина, сдвинулась, замерла, сдвинулась – замерла. Но постепенно, постепенно пошла. Пошла и съехала.
На моё счастье, опять образовалось “окно” в движении, и я перешёл обратно на остановку. Буксирующий уехал. Вижу, батюшка толкает свой “жигуль”, раскатил его под уклон, запрыгнул в салон, включил передачу, завёл машину и поехал.
Теперь я разглядел, что у машины и номеров-то даже нет. Видимо, он только что её приобрёл в эти вот дни, может, вчера или даже сегодня. А мужички мои всё ехидничают и потешаются. Батюшка проехал метров сорок-пятьдесят и свернул круто во двор: увидел табличку-указатель “Ремонт автомобилей”… Наверное, решил показать своё достояние ремонтникам, чтоб наладили хотя бы запуск мотора?..

*   *   *

Подъехал 38-й автобус. Я не сразу заметил номер маршрута, обрадовался поначалу, что это 16-й, мой. Он проходил в противоположную сторону, в “Запруд”, его я и жду. Это последний рейс. Но может (не раз случалось) и пролететь без остановки в парк. Тогда только пешком мерить километры до дома…
Старая женщина принялась активно тормошить молодую пьяную.
Засуетился, подбежал отец Михаил. Попросил мужичков этих двух помочь поднять женщину. Ей на 38-м надо ехать, до конечной. Это уже из разговора выяснилось. Об этом выведала пожилая. Оказалось, она никакая не подруга молодой и даже не знакомая. Просто приняла участие.
Всякий тут народ, но есть и люди добрые. Хорошо, что на этой остановке много выходит людей, и много заходит. Автобус долго стоит. Женщину успевают подвести к автобусу, но в это время водитель закрывает двери. Замахали руками, зашумели – открыл.
Я тоже стал помогать загружать женщину в салон, она совершенно раскисла, квёлая, не владеет ни рукой, ни ногой. Один мужичок из тех двух заскочил в автобус, тянет её вовнутрь. Я поднял её ногу, на ступеньку поставил. И стали мы её втаскивать. А она тяжёлая. Но втащили. Сколько-то и сама она напряглась. Смотрит на меня удивлённым “телячьим”, бессмысленным взглядом, ощущения-то живы ещё, видимо. А я же за ногу её взял, под колено. Что-то пытается сообразить.
– Давай, паште?тница ты этакая, садись! – ворчит мужичок.
Пока он пристраивал женщину на первое попавшееся сиденье, дверь автобуса захлопнулась. Он панически бросился к двери, заколотил рукой. Открылась. Не сразу. Вышел. Но вышел и шофёр, и стал орать. Вначале я подумал, что водитель возмущается тем, что погрузили пьяную, что-де он станет с нею делать… Но выяснилось, что возмущён он другим, тем, как мужик стучал в дверь. Стекло мог-де разбить. А тот, несообразно росту своему и телосложению (видимо, не хам) покорно оправдывается, что-де попросили помочь. Он и помог. А ехать ему надо на другом маршруте.
Уехал автобус. Тоже последний рейс. Куда он привезёт эту женщину? Я долго думал о ней. И сегодня ещё (через четыре дня) вспоминаю, переписывая этот набросок из записной книжки. Да ведь отец-то Михаил уехал на этом же автобусе, не даст ей пропасть, доглядит.
Наконец-то, подкатил мой 16-й. Мне даже место досталось.
Мужички, оказалось, ехали тоже на Садовый. И вовсе они ребята неплохие.

27 мая 2004


Гроза
(Из детства)


На северной стороне от огородов – по-над горой – высокой стеной растянулся лес. Из-за этой гряды островерхих елей по голубому чистому небу незаметно наползала с северо-запада чёрно-фиолетовая туча, на вид – тяжёлая, будто каменная плита.
После изнурительно долгого зноя – в природе всё зловеще смолкло, притихло, и тишина стояла гнетущая, тоже какая-то тяжёлая. Она наполняла сердца людей тревожным ожиданием, опасностью, непредсказуемостью природного явления.
В парном неподвижном воздухе не было ни малейшего колыхания, и дышать этим воздухом было почти невозможно, настолько он был тяжёл и густ. Всё живое им задыхалось, прячась, кто куда мог. Травы испускали обильный пряный дух, который только усиливал беспокойство и напряжение.
Далеко за лесом изредка раскатывался глухой слабый гром. Но с каждым разом его стукото?к приближался, раскаты слышались всё отчётливее. Мрак незаметно сгущался, погружая в себя природу. Туча постепенно закрыла всё небесное пространство над растянувшейся внизу деревней Лежнёвкой. Стало совсем темно.
И вот, во мраке этом начали змеиться огненные жилы молний, пронзительно-яркие и стремительно-грозные. Между их ослепительными вспышками мир проваливался во тьму и становился невидимым.
Неожиданно гром вере?скнул совсем близко с такой силой, что земля вздрогнула.
Перед грозой электрическую пробку вывернули из гнезда своего, вилку радио выдернули из розетки. В небольшой избе, где собралась вся семья, двери, окна – всё было закрыто наглухо. И в небольшой закупоренной избе стало так душно, что нечем было дышать. На лицах, шее копились, собирались и стекали капельки пота. Из-за домашней скотины печь топить приходилось каждый день даже в жару.
Ребятишки простодушно рвались на улицу смотреть грозу и, улучив момент, всё-таки выбежали, нарушив запрет.
Налетел ветер, первый предвестник недалёкого главного действия. Беспокойно, тревожно зашумели в усадьбе деревья: черёмухи, тополя, берёзы, ель; ветер так безжалостно принялся их трепать и мотать, что, казалось, они вот-вот закричат человеческими голосами. Стонали кроны, трещали обламываемые сучья хрупких тополей. Шум ветра в деревьях покрывал всё, плотный, тяжёлый шум.
Потом упали первые редкие, крупные косые капли воды, оставляя на сухой земле мокрые пятна, и вдруг – с очередным грохотом грома – обвалился стеной ливень. Ветра не стало, и струи дождя падали теперь прямо.
Сверкало, грохотало и хлестало так, что дети в ужасе убрались поскорее обратно в избу. На них для порядка сердито шикнули. Здесь хотя и было теперь совершенно темно, а всё-таки с людьми не так страшно.
Непрерывные синие вспышки молний за окном освещали округу, и при каждом ударе страшной силы грома первобытный ужас охватывал собравшихся в избе людей, молча сидящих подальше от окон, поближе к порогу, к двери.
Одновременно с очередной пронзительной вспышкой молнии гром треснул над самой крышей со страшной силой, изба будто подскочила от этого удара. От неожиданности все даже вздрогнули. Бабушка, поворотясь к иконам, принялась истово креститься: “Господи, помилуй! Господи, спаси и сохрани, помилуй нас, грешных! Господи!”
От этого стало ещё неописуемо страшнее всем.– Непрерывные вспышки молний, грохот грома, хлещущие потоки воды небесной – весь этот ужас продолжался минут тридцать или сорок, но показался вечностью. Затем гром начал постепенно удаляться на юго-восток, раскаты его становились глуше, уже не такие пугающие. Вслед за отходящей грозой уползали огненные змеи молний. Ливень сломался, стал утихать. Начало светлеть. Потом дождь неожиданно так же резко прекратился, как и начался. Но бурные потоки воды ещё долго не стихали, они хлестали по дороге, по канавке в ограде.
Ребята теперь уже смело выбежали на улицу и носились босиком, шумные, радостные, по умытой траве, по тёплым лужам, разбрызгивая мутную грязную воду. Восьмидесятилетняя бабушка тоже вышла во двор и радостно крестилась: “Слава тебе, Господи, пронесло! В Ашапе в такую грозу от милости Божией ле?тось  два дома сгорело”, – шептала она.
Воздух теперь стал пахуч, свеж, дышалось им легко и глубоко.
Потом кто-то из ребятишек нечаянно увидел за избой расколотую молнией ель. Трещина шла почти от самой верхушки, расширяясь книзу. Местами кора была сорвана, ошмётки её растянулись дорожкой и валялись далеко в стороне, вместе со щепками отброшенные страшной силой молнии чуть не до самой бани. 
Видимо, от этого близкого удара и подскочила наша избушка. Уж очень памятно вере?скнуло!
А скоро засияло предвечернее солнышко, и стало тихо-тихо. От травы, от земли повсюду валил пар. Всё преобразилось, посвежело; в огороде радостно и ярко зазеленела умытая картофельная ботва. 
На душе было беспричинно счастливо и светло, как бывает только в безмятежном детстве.

16 июля 2007


Голод


Война закончилась победой. Но радость победы не принесла конца страданиям, они прекратились далеко не скоро. В 1946 году свирепствовал такой жуткий голод, что дети во время уборки неуродившихся хлебов подметали обочину дороги, пыль просеивали и находили в этой дорожной пыли редкие зёрнышки, выпавшие от тряски из кузова машин, перевозивших на элеватор скудный урожай… Несли эти зёрнышки промывать, после чего подсушивали, потом, томимые заветным словом “лепёшки”, мололи зёрнышки на маленькой похожей на шкатулку ме?ленке, купленной когда-то у русских немцев. У этой деревянной шкатулки  сверху имелась вращающаяся ручка, ворото?чек такой, а внизу выдвижной ящичек, в котором скапливалась мука. Когда Нина выросла, она поняла, что это была кофемолка. Наконец, волшебный процесс размалывания зёрен заканчивался, замешивалось тесто, из которого пекли лепёшки. Получалось их очень мало, и они были такие крохотные, как полтинники. Но эти лепёшечки – вспоминает Нина Георгиевна – были для них лакомством бо?льшим, нежели для нас теперь натуральная осетровая икра.

19 октября 2007


Драка


Пожалуй, стоит вспомнить из детства ещё такой эпизод, от которого я до сих пор внутренне вздрагиваю. 
Была зима, примерно середина. Учился тогда я в первом классе, играли мы возле пожарки; самая популярная игра была, разумеется, в войну. И старшие по возрасту ребята, уже подростки, ради забавы стравили меня с моим одноклассником Лёнькой Мерку?рьевым. Лёнька был сильнее, покрепче. Но я, видимо, оказался эмоциональнее, что ли, и эта вспышка эмоциональная придала мне в драке дополнительные силы. Лёньку я побил. Ну что там, побил-то: ни синяков, ни крови, конечно же, не было, но до слёз довёл. Обида. А детская обида – штука сильная! По себе знаю. Бывает, всю жизнь помнится, как вот эта… Он заревел и ушёл, жили они на другой стороне улицы через пять домов от пожарки. 
Играем дальше. Вдруг появляется отец Лёньки. Ни слова не говоря, с перекошенным от злобы лицом хватает меня своими руками за подмышки, поднимает выше головы и с силой швыряет, как котёнка,  к бревенчатой стене пожарки… 
До сих пор стоит перед моими глазами картинка: как я, не успевший даже испугаться, лежу на спине, утонув в сугробе, а возле головы, чуть левее виска торчит металлический штык – острие пожарного багра?… 
После, во взрослой жизни размышляя над этим эпизодом, я хорошо представил психологию негодования и действий Ивана Филипповича: какой-то лагерный гадёныш, привезённый в деревню недавней тюремщицей бесправной, поколотил сына порядочного человека. Да тут убить мало!.. 
Может, он и хотел при вспышке гнева насадить меня на этот багор, кто знает, да в последний момент рука дрогнула, потому что – Бог отвёл. 
Вот такие эпизоды в жизни человека, думаю, дают ему впоследствии очень мощный толчок для осмысления своего предназначения, жизненного и творческого пути, и даже для постановки, может быть, мировоззрения. 

Январь 2008


Артистка


Отмахивая руками, Лизка торопливо чесала по улице в верхний конец своей деревни Лежнёвки. Вид у Лизки, всегда весёлой, сегодня был озабоченный невероятно. У предпоследней избы она остановилась, настраиваясь, перевела дух и резко костяшками пальцев протарабанила в окошко, в котором тотчас же мелькнуло и припало к стеклу лицо хозяйки, встревоженное беспокойным стуком. Потом исчезло так же мгновенно, и уже через минуту хозяйка-вдова вышла на улицу в наброшенной на плечи фуфайке, стоял ещё чувствительный морозец-утренник.
– Чё это, Лиза, ты прибежала?
– Чё-чё! В сельсовет, Катя, срочно тебя вызывают, вот чё! – ответила Лизка как будто с обидой, что пришлось ей так далеко идти.
– В сельсове-ет?! По чё? – вскинулась испуганно вдова.
– По чё, по чё! – передразнила её Лизка и принялась объяснять. – Председатель сельпо приехал, за тобой вот послали. Алевтинка-то в декрет собралась, так тебя станут уговаривать поторговать вместо неё. – Лизка, сделав таинственное лицо и заговорщицки понизив голос, приблизилась вплотную, вытаращив глаза: – А ты, Катя, не соглашайся! Про неё люди-то, знаешь что, поговаривают, что она там наплутовала… Так после не расхлебаешься… Сведёшь корову-то свою государству… Не моё, конечно, дело – сморщилась она и вздохнула. – Это я так, от себя. Меня послали за тобой,  вот и прибежала. Моё дело маленькое.
Лизка была незамужняя лет тридцати девушка ли, женщина ли, крепкая, как сентябрьская ка?лега, энергичная и озороватая. Работала она в детдоме для инвалидов санитаркой. И хотя играла в деревенском клубе по праздникам в спектаклях, а замуж выйти что-то у неё никак не получалось. Не находилось подходящих кавалеров, что ли.
– Чё его в такую рань припёрло? Печь у меня ишшо не прогорела, – растерянно проговорила Катя.
– Моё дело маленькое, я говорю. Послали – иди. А ты, если не хочешь сама идти – жди нето, когда председатель сюда придёт к твоей милости да поклонится.
От этих слов Катя вся встрепенулась, ещё больше испугалась, руками замахала.
Лизка поворотилась сердито и пошла.
Катя потеряла покой. Когда-то давно она торговала в магазине, как тогда ещё говорили – в лавке, всегда числилась на хорошем счету. И теперь ей было лестно, что председатель сельпо Захар Евлампиевич помнит её. Не пойти-то, конечно, нельзя, за двенадцать километров приехал человек. И от печи как убежишь? Что делать? А Лизка верно говорит, не надо соглашаться! Алевтинка плутовка ещё та. Правда что, после корову-то отведёшь за чужую растрату. В декрет собралась. Пузы-то, вроде, у неё не было заметно…
Какую смуту Лизка внесла в душу, всё из рук валится, все думы теперь уже о другом. Катя выволокла из печи две головешки; сунув их сразу в ведро с водой – загасила, они грозно зашипели, пуская едкий дым, который, тут же подхваченный тягой воздуха, устремился изогнутой синей струёй к шестку и нырнул в трубу. 
Крупные угли она выгребла в замо?рницу, мелочь торопливо столкала кочергой в загне?ту, приставила заслонку, взобралась на печь, отворив дверцу, засунула вьюшки в трубу, закрыла её, спустилась и открыла отдушничек, чтобы угар вытягивало. Наскоро собралась понаряднее и побежала в сельсовет, до которого чуть не два километра надо по деревне дуть.

*   *   *

По дороге от Кати, Лизка завернула к Николе Шиши?гину. К нему тоже имелось дело.
Войдя в ограду, она увидела, что с сеновала падает под лестницу сено, значит, хозяин наверху, сбрасывает корм для скотины.
– Николай! – закричала Лизка озабоченным тоном.
Никола, угрюмый мужик,  спустился.
– Чего тебе? – недовольно спросил он.
– Да мне-то ничего, – с усмешкой поморщилась Лизка. – Бригадир вон тракторной бригады, Фокин, велел тебе сказать, чтоб собирался и с молочной машиной ехал на центральную усадьбу. Говорит, там ещё с другими мужиками Симонов повезёт вас в город на станцию, комбайны новые получать. Надо с платформ скатывать, говорит, да перегонять в колхоз. 
Никола на глазах прямо весь преобразился и просиял. Симонов – инженер-механик колхоза. Но тут главное-то в том, что получать на станции новые комбайны и перегонять их на центральную усадьбу посылают всегда тех, кому комбайны эти предназначаются. А у Николы комбайн, на котором он работал, был старый, изношенный, рассыпа?лся, и он давно надеялся на получение нового. Вот дождался, выходит.
– А почто это Виктор Фокин сам-то не пришёл, тебя послал? – спросил Никола с недоверием. – Ты, вроде, и не колхозница вовсе, – добавил он как будто даже с неприязнью.
– Да попутно! Я вон к Кате Никитиной бегала, её в сельсовет срочно вызывают, а я по сельсовету сёдни дежурная, моё дело маленькое, – серьёзным тоном пояснила Лизка. – А сам-то Виктор поехал в Никитовку, там вчера ведь Толька Карпов пьяный корову задавил трактором у Фёдора Павловича. 
– Толька Карпов?! – изумился Никола.
– Толька Карпов! Дрова вёз, шары-те налил, не видит, куда и прёт!.. Ладно, недосуг мне...
Лизка сердито повернулась и подхватилась бежать, но остановилась и предупредила:
– Имей ввиду, машина молочная уходит в восемь, Васька ждать не станет. Да, Виктор, бригадир-то, ещё сказал, это, чтоб ты сумку с едой взял с собой. Чуть не забыла.
– Учи учёного! – буркнул с презрением Никола.
Он поспешно сунул спущенное сено в ясли корове и овечкам и, взволнованный, пошёл в избу собираться.
– Куда это ты? – удивилась жена Нина, увидев, что Никола достаёт полевую сумку, переодевается в другую рабочую одежду, в ту, что получше.
– Еду комбайн получать на станцию. От Фокина сейчас прибежали. На молочную машину надо поспеть.
– Ох, ты-ы! – колыхнулась радостно Нина. – Так поешь хоть, Коля. Шаньги скоро поспеют, через десять минут достану.
– Хы, шаньги! Васька ждать станет, пока твои шаньги поспеют? Он, как немец, ровно в восемь отчаливает, а сейчас, посмотри, сколько? Полвосьмого. Поди, не съешь за день все-то шаньги?
– Съем, как же! – с нарочитым утверждением ответила раздобревшая Нина на ехидную поддёвку мужа.
Никола впихнул в сумку полкаравая хлеба, изрядный кус солёного свиного сала, луковицу. Нина завернула ему в газетку два варёных яйца, ещё горячих, которые сварила для салата. Он быстро оделся и пошёл. На дорогу до фермы, если напрямки, по тропинке через огороды, понадобится минут двадцать, размышлял Никола, не меньше, а было уже без двадцати двух минут восемь, и он торопил свои ноги. Душа ликовала, и шагалось ему легко. 
Пришёл как раз вовремя, за пару минут до отправки. Сашка-хромой, грузчик, столкал уже молочные фляги в кузов, и шофёр Вася закрывал задний борт.
– Вася, возьмёшь до центральной? – спросил озабоченный Никола.
– Да возьму. А тебе чего там? – спросил он, звучно зевая. 
– Комбайны новые пришли, дак получать поедем.
– О-о! – воскликнул одобрительно Вася. Потом задумался на секунды и проговорил с сомнением: – А я вчера был в мастерских, что-то не слышал про это.
 Стали усаживаться втроём в двухместную кабину “газика”. Грузчик Сашка в раздражении морщился, он не любил, когда ему на своём законном рабочем месте приходилось тесниться и делить его на двоих.
– Новость-то слышали? – спросил Никола, обращаясь, конечно, в первую очередь к Васе.
– Какую?
– А Карпов Толян вчера в Никитовке дрова возил, ну, поддал, естественно. Да у Фёдора Павловича корову и растерзал гусеницей.
– Нич-чего себе! – удивился Вася.
– Аха. Фокин поехал туда разбираться.
– Да-а, хреново дело-то! – медленно покачивая головой, вздохнул Вася и сочувственно и тревожно: он тоже любил поддать и возвращался из рейса трезвым редко. 
– Он, знать-то, если не выпьет, дак и за рычаги вовсе не садится! – вставил Сашка грузчик сердитую реплику, осуждая Тольку.

*   *   *

От Лежнёвки до центральной шестнадцать километров неважной дороги.
Пока моло?чка катила это расстояние, Катя Никитина той порой, перебравшая на ходу все возможные “вариванты”, как ей поступить, дошла до сельсовета.
На двери, однако, висел замок. Над замком двумя кнопками была приколота бумажка, на тёмно-коричневом фоне – броская для глаз. Катя принялась разбирать текст: “Объявление. Сегодня, т.е. 1 апреля 19… года, сельсовет не работает. Уехали в район на конференцию”. 
– Кому верить-то? – проговорила Катя в недоумении.
Она задумчиво, долго и растерянно созерцала объявление и вдруг громко расхохоталась: “Первой апрель – никому не верь!” 
Сама Катя в молодости тоже грешила таким делом: любила подшутить над другими в этот день, а потому не обиделась, изумляясь только правдоподобности Лизкиной проделки, как ловко та её провела. Она стояла и восхищённо приговаривала: “Ну и артистка! Ой, артистка!.. Алевтинка в декрет!? Да ведь Алевтинке-то скоро полсотни, наверное, если уж не перевалило!.. В декрет! Вот я старая дура, а!” 
И Катя весело смеялась, не в силах остановиться.
Трезвый, как стёклышко – уже вторую неделю ни капли, Толька Карпов, проходя мимо, поздоровался с Катей, удивляясь, чего это старухе так весело?.. “Крышу”, что ли, перекосило, поехала…

*   *   *

А Никола, доехав до центральной усадьбы колхоза, возле мастерских выскочил из машины и в приподнятом настроении отправился на поиски инженера Симонова Алексея Михайловича. 
Выслушав Николу, инженер сильно удивился, откуда у механизатора такие сведения. Никаких комбайнов для колхоза пока что не поступало на станцию и, естественно, что ехать за ними Симонов никого не приглашал.
– Наверное, это первоапрельский розыгрыш? – высказал он предположение сильно разочарованному Николаю.
Тот обомлел: верно, сегодня же первое апреля! Обманула, значит, его Лизка! Вот стерва-то, а! Ну, как же он, балда, не сообразил? Ведь каждый год эта ведьма кого-нибудь да обманет в деревне так, что об этом говорят и вспоминают почти до следующего апреля. Вот теперь он посмешищем-то на целый год станет. Хоть домой не возвращайся.
“Убью ведьму!” – скрежетал Никола зубами, отмеривая обратную дорогу до своей деревни пешком, не переставая, однако, дивиться, до чего правдоподобно Лизка ему набрехала: Симонов на станцию повезёт… с платформ скатывать... сумку с едой возьми… – “Ну, ведьма!”

26 – 27 марта 2008


Справедливая ругачка


В то лето я пасту?шил: колхозное стадо пас. Однажды загнали мы коров на дойку вечернюю, сидим на поляночке перед фермой, нежимся на вечернем, не жарком, солнышке. Август был, уже разрешили охоту. Парень из рабочих (тогда с подшефных заводов присылали из города колхозам подмогу на сенокос и уборку), Валентин,  идёт со стороны озёр с ружьём, ходил на уток, но ни одной не подстрелил. Присел к нам перекурить, поболтать, ружьё рядом положил. Я это ружьё взял (молодой, пятнадцатилетний, любопытный был), стал разглядывать, переломил, в стволы заглянул, не заряжено, закрыл, щёлкнул. Валентин, мы уже были знакомы, предупредил, что щёлкать вхолостую нельзя. Ладно, нельзя – не буду.
Тут из-за угла фермы появился на дороге заведующий Александр Иванович, идёт контролировать дойку и принимать у доярок молоко, учитывать, кто и сколько наци?лькал, доили тогда ещё вручную. Я возьми да понарошку и прицелься в него из двустволки. 
Обычно спокойный и выдержанный, как он взвился на меня, принялся ругать, что ружьё в человека направлять нельзя! Ни в коем случае нельзя! А если заряжено? Я стал оправдываться, что не заряжено. Всё равно нельзя, гневно выговаривает мне Александр Иванович: раз в год ружьё само стреляет. Смутился я, конечно, застыдился. Неприятно ведь, когда тебя прилюдно ругают. Тем более что мужики одобрительно молчали. 
Прошли годы. Теперь я очень хорошо понимаю Александра Ивановича. В пограничных войсках усвоил до конца дней своих первую заповедь солдата: взяв в руки оружие, убедись, не заряжено ли оно. А суть второй заповеди: если даже убедился, что не заряжено оружие, всё равно никогда не направляй его в сторону человека (боевые условия здесь не в счёт). 
Заповеди эти много раз омыты человеческой кровью, много постреляно невинных людей через нарушение их, через небрежное обращение с оружием.
А неприятная ругачка Александра Ивановича, кстати добавить – служившего тоже в пограничных войсках, вспоминается мне время от времени всю жизнь. Справедливая была ругачка.

09 августа 2008 


Игра в войну


Да вот, кстати, вспомнился и случай, произошедший в соседней деревне Фёдоровке… 
Ребятишки десяти-одиннадцати лет играли в войну на усадьбе Бориса Лежнёва. Родителей дома не было. И чтоб прочувствовать “войну” по-настоящему, Ванчик Лежнёв заскочил в дом и снял со стенки отцовское ружьё. Притаился за углом, взвёл курок, чтоб щёлкнуть. “Враг” выскочил на него неожиданно. Ванчик нажал на спусковой крючок. Выстрел в упор – разнёс десятилетнему Вове Окунцеву грудную клетку, мальчишка умер мгновенно. Ванчик не знал, что ружьё заряжено. Зачем его отцу нужно было это ружьё? Охотником он не был. Да ещё висело на стенке с патроном в стволе. Притча? А она, сказано людьми, не по лесу ходит, а по народу.
Я далёк от желания связывать в единую причинно-следственную цепочку это событие с последующими, но что было, то было. Отец Ванчика в возрасте пятидесяти двух лет умер от алкогольного отравления на конном дворе, в стоя?лке для лошади. Мать Ванчика пережила мужа лет на десять. Летним вечером присела пьяная на скамеечку возле дома своего, прислонилась к палисаднику спиной, уснула. Утром её обнаружили мёртвой пастухи, когда пошли собирать деревенское стадо на пастбище. Сердце остановилось. Зато пила она последние годы без остановки.
Не очень удачно сложилась жизнь и у Ванчика. Может, как-то довлела над ним тень невольного детского убийства… Не ведаю. Став взрослым, он женился, но скоро и развёлся. Потом угодил на зону за хулиганство. Отсидев года два, вернулся в деревню уже “королём”, других таких на тот момент тут не было, и он паха?нил. Жил за счёт мелкого воровства, вымогательства у запуганных пенсионерок и многопрофильного браконьерства: рыбы, зверя, леса… Всё шло на горло…
Кончил он тоже плохо. В начале мая при невыясненных обстоятельствах утонул в реке. Сказывали, рыбачил, уснул пьяным на берегу, на краю обрыва, и спящим свернулся в холодную воду, река ещё гуляла. Было ему сорок с небольшим лет.
Но многие старухи в деревне перекрестились с облегчением.

24 сентября 2008


Нечистый пол


Отец Леонид, священник, во время всенощной, когда служили посреди храма перед аналоем с праздничной иконой, имел слабость рассматривать незаметно, нет, не соблазнительных прихожанок, а фигуры на пёстром мраморном полу. Эта привычка осталась у него с детства. Вырос он в деревне и долгими зимними вечерами любил, лёжа с книжкой на кровати или на полатях, когда отвлекался, отыскивать в рисунках сучков дерева на голой стене или на потолке – разные фигурки: животных, зверей, человеческие лица. Воображение помогало ему.
Когда всенощная закончилась, настоятель уже в алтаре спросил со строгой иронией:
– Ты, отец Леонид, чего это на полу выглядывал, будто пятисотенную бумажку обронил, а? 
– О, хорошо, что напомнили! – встрепенулся радостно отец Леонид. – Пойдёмте, покажу штуковину одну.
Он подвёл неохотно последовавшего за ним протоиерея отца Иоанна, настоятеля храма, к аналою с праздничной иконой, остановился на том месте, где стоял во время службы, пошарил  взглядом несколько секунд по полу, оживился.
– Во! – показал рукой на мраморные плиты.
– Что, во? – спросил озадаченно настоятель, ничего не видя в том месте.
– Вот, голова… бесёнка здесь. Вот – глаза, морда, рога.
– Вижу теперь! – удивлённо проговорил настоятель. И тут же попенял: – Значит, вместо того чтоб молиться, ты во время богослужения чертей выискиваешь?
Из серых и белых пятен на мраморной плитке, из чёрных и серых прожилок, если присмотреться из определённого места, действительно складывалось и виделось отчётливо изображение головы бесёнка. 
– Так меня что поразило-то, отец Иоанн, – загорелся молодой, по понятиям настоятеля, священник. – Тут много, если внимательно приглядишься, на этих плитах всякой нечисти-то: зверей страшных, рож. Вот старуха – ведьма просто какая-то, вот рожа жуткая, вот звери?на…
– Да-а, – проявил вдруг неподдельный интерес настоятель. – А вот, я вижу, и баба голая с титьками до пупа, – заметил он и сам уже одну фигурку.
– Меня ведь что удивило-то, отец Иоанн. Я короткое время служил, сами знаете, третьим священником в Никольском храме у отца Луки, там пол тоже из таких вот плит, но что удивительно – фигуры-то всё благообразные складываются: вид пророков, апостолов… И женские, и мужские, но благообразные, и ангелочки есть. А здесь у нас, сами видите…
– Д-да-а, – озадаченно протянул отец Иоанн, качнув головой и почёсывая лоб. Он на минутку задумался и попросил отца Леонида: – Ну-ка, позови мне сюда старосту, если не ушёл ещё.
Церковный староста Андрей Николаевич, дородный высокий старик с белой и пышной, как вспененная сметана, бородой, с сутулой спиной и оттого с головой как бы втянутой в плечи, пришёл без промедления. Он работал старостой с самого начала, с момента передачи храма верующим, и знал всё, что и когда делалось.
– Пол этот при ком настилали, Андрей Николаевич? – спросил настоятель, не объясняя причину своего вопроса.
– Пол настилали при отце Василии Ва?хрушеве, в девяносто пятом году – в начале девяносто шестого, – ответил старик по-военному чётко. Потом помолчал, раздумывая, видимо, стоит ли отвечать на вопрос подробнее; видимо, решил, что стоит, и продолжил: – Мраморную плитку закупили тогда, а не всю, не хватало денег на весь пол. Вот эта светлая полоса, шириной в восемь плиток, от солеи до притвора – как раз то, что не хватало. Отец Василий мечется – жертвователя никакого найти не можем. А готовились в епархии как раз к приезду Патриарха Алексия II, оставалось месяца три. Отец Василий хотел к той поре пол настелить, он надеялся, что Патриарх посетит наш храм. Не посетил, конечно, – вздохнул с сожалением Андрей Николаевич. – И вот, представляете, приходит Климове?ц, он тогда как раз в Законодательное собрание стал баллотироваться кандидатом…
– Это Клим-то, что ли? – поинтересовался отец Иоанн и пристально поглядел в лицо  старосты.
– Он, – подтвердил Андрей Николаевич и тоже посмотрел в лицо настоятеля.
Эти взаимные их перегляды сказали им многое, о чём словами не следовало уже и говорить.
Звали Климовца – Пётр Самойлович. Но поговаривали в народе, что он связан с мафией и в криминальном мире носит кличку Клим. Так его и прозвали в “электорате”, хотя и стал он после депутатом, а позже пробился в самую Госдуму, да так укоренился, что и до сих пор там сидит... Поговаривают, ждёт место в Совете Федерации…
– Ну, пришёл? – подтолкнул дальше рассказчика отец Иоанн.
– Вот пришёл, значит, – продолжил Андрей Николаевич, – и спрашивает, не надо ли чем-то помочь храму? Отец настоятель от радости аж подпрыгнул: как же не надо-то, вот мрамор нужен, не хватает. Климовец сказал: “Нет проблем! Просчитайте, сколько надо. И какого. Привезут”. Вот эту светлую-то дорожку и выложили мрамором, который привезли люди Климовца.
– Ну-у, тогда всё поня-ятно, откуда тут нечисть, – сказал со вздохом отец Иоанн, покачивая головой.
– Какая нечисть? – нахмурился староста, вопросительно глядя настоятелю в лицо.
– Да-а… – отец Леонид дёрнулся было показать бесёнка на полу, но настоятель, тронув его руку, стрельнул в него таким обжигающим взглядом, что язык он прикусил.
– Да так это я, – махнул старосте отец Иоанн. – Клим-то, Клим. Так. Просто. Ладно, иди, Андрей Николаевич! Иди давай домой! Не задерживаю больше.
Отпустив озадаченного старосту, который так ничего и не понял, отец Иоанн обратился строго к отцу Леониду:
– Ты, отче, вот что – никому о своих “открытиях” не распространяйся. Оно, ежели человек не знает, так и не увидит ничего, не заметит. Ведь не все такие испорченные, как ты, – перевёл он всё на шутку. – Не перестилать же нам эту полосу. И не поймут прихожане, с чего добрый пол корёжим. Да и денег на это где найти? Нам вон крышу надо капитально ремонтировать. А отец Василий, он такой долгой, да столь мучительной болезнью свой грех перед Богом искупил… Восемь лет пролежал, ожидая кончины, Царствие Небесное! – настоятель перекрестился. – Договорились? Что молчишь?
– Ладно, – пообещал отец Леонид.
И слово своё сдержал.

28 сентября 2008


Как меня заразили клаустрофобией


Мой друг, проживавший возле центрального колхозного рынка в частном деревянном доме с удобствами во дворе, получил благоустроенную квартиру. Началось строительство подземного перехода и дом  по плану попадал под снос.
Вселение в новую квартиру – момент торжественный, судьбоносный, без преувеличения. Погрузили мы вещи нашего друга в фургон машины марки Газ. Сам он, обняв на прощанье царственную берёзу во дворе, сел в кабину с водителем, дорогу показывать. А нам двоим куда? В фургон. Водитель закрывает распашные двери фургона. Вначале одну створку, потом – другую. И чем меньше становится щель между запираемыми створками, тем меньше остаётся света в фургоне. Поскольку происходило это в течение двух-трёх секунд, то в глухом фургоне темно стало мгновенно, но в последний момент исчезающего света я, на го?ре моё, заметил в руке водителя висячий замок. А затем уже из темноты услышал, как он, лязгая замком, запирает на него двери. Невольно проскочила мысль, что мы оказались в злосчастной ловушке. Случись что – нам из фургона не выбраться. А ехать далеко, на южную окраину города, где застраивали новый микрорайон. 
Ну, не бросился бы мне в последний момент в глаза этот злополучный замок и проблем бы не было… А тут воображение моё разыгралось: вот мы сталкиваемся с другой машиной, вот вспыхивает бензин, а искалеченный шофёр не в состоянии открыть двери, и даже сказать, где ключ, и мы заживо сгораем в этом железном ящике, в который не просачивается ни капельки света…
Так пережил я впервые ужас тёмного замкнутого пространства.
Следующий случай произошёл через несколько лет в новогоднюю ночь, которую мы с семьёй встречали у моего однокурсника. После полуночи, подняв фужеры с шампанским, как все люди, отправились на улицу. Вошли в грузовой лифт, поехали и тут же застряли между вторым и первым, или третьим и вторым этажами. С детьми. Четверо детей, четверо взрослых. Добро бы перегруз был… Грузоподъёмность лифта шестьсот килограммов, а нас набиралось самое большее килограммов на четыреста пятьдесят. Но вот застряли. Не надо забывать, в какой стране мы живём…
Новогодняя ночь. Все веселятся, никто выручать нас не идёт. С площадки кто-то из жителей подъезда, называя моего бывшего однокурсника по имени, кричит, что надо встать в такой-то угол, ногу упереть сильно в такую-то стенку и попробовать включить ход.
И действительно, помогло, спустились. Во конструкция! Тоже неприятные минуты пришлось пережить.
Но особенно бояться наших лифтов, скрежещущих при движении, с обожжёнными, оплавленными кнопками стал я после того, как в доме номер девять по улице Фонтанной парень с девчонкой в лифте сгорели заживо из-за замыкания электропроводки…
Это какой советский ум надо было иметь, чтоб сконструировать такую кабину: заходишь будто в склеп – двойная дверь закрылась за тобой и ты уже не властен над нею, будто заживо погребённый. 
Но ведь и до сего дня производят такие кабины. Ничего не изменилось.

11 января 2009


Неостановимое
(Рассказец знакомого питерца)


Чувствовал я себя, надо сказать, очень даже неплохо, был энергичен и бодр, лет своих не ощущал, и в душе считал себя ещё вполне молодым.
Однажды на улице встретил своего однокурсника, с которым не виделись мы почти сорок лет, со дня окончания института. Встретил и… Ужаснулся! Да, просто ужаснулся, как он постарел. Но, что удивительно, – узнал-то я его сходу. Что-то, видимо, остаётся в человеке, не изъедаемое временем, не изменяемое возрастом… Хотя он и задряб лицом, оброс седой бородой, и на голове – два волоска, да и те возле виска. А сколько было в нём, помню, самонадеянности, высокомерия: недурен был собой, и ума хватало. 
И вот ничего не осталось прежнего в этом усохшем, сгорбленном и сморщенном теле. И меня охватил ужас от пронзившего меня сознания того, что жизнь-то, оказывается, прошла, пролетела, промелькнула, как ласточка перед Исаакиевским собором. И понял я, впервые понял, что эти почти сорок лет прошли тоже не мимо меня. И если я не ужасаюсь себе, подходя к зеркалу, то, наверное, потому только, что вижу себя в нём каждый день, и не улавливаю, не отмечаю, своего неостановимого старения… Подобно тому, как не вижу ежедневного роста дерева под окном. 

10 августа 2009


Диалог


Мальчику два года.
– Тебя как зовут?
– Не заю.
– А как маму зовут?
– Не заю.
– А папу?
– Не заю.
– А вот эту машинку?
– Тойота.

27 января 2010


Безгрешная


Две торговки-пенсионерки расположились на мини-рынке по соседству друг с другом. Продают зелёный лук со своего дачного огорода.
Одна вульгарного вида старуха сухая (про таких в народе молвят – кожа да кости) говорит с раздражением другой:
– Что ты всё шепчешь там? Молишься, что ли?
– Молюсь, – отвечает соседка со вздохом, лицо её задумчиво, одета скромно, однако опрятно.
– Просишь Бога, чтобы лук свой поскорее продать?
– Не-ет! Как можно просить Его о такой малости, – возражает та со смиренным недоумением.
– А чего тогда просишь ты у Него?
– Прошу, чтобы душу мою грешную помиловал.
– Во-от, видишь, грешная, а лук-то хорошо у тебя берут, однако. А я вот безгрешная, – вздохнула она озабоченно, перекладывая без надобности пучки лука, – а у меня плохо берут. А к завтраму повянет – совсем не станут брать…
– Безгрешных не бывает, – прошептала про себя собеседница, чтоб соседка не услышала и не обиделась…

28 июня 2010


Пять минут на чтение


Екатерина Николаевна сама преподавала биологию и анатомию. Но как директор школы всегда присутствовала на главном, как она считала, экзамене – по литературе.
Однажды, с той поры прошло уже несколько лет, она попросила ученика одиннадцатого класса прочесть отрывок текста из учебника. Ученик прочёл… Екатерина Николаевна была просто в шоке: на пороге выпуска из школы юноша читал почти по слогам. В её детстве так читали третьеклассники или даже второклассники. Понятно, что у них школа сельская, отдалённая, но это же просто ужас, что выпускник за одиннадцать классов не научился как следует читать. 
Екатерина Николаевна крепко задумалась. Старые учителя (а молодых-то, собственно, и не было уже в школе) постоянно жаловались, что дети год от года, поколение от поколения учатся всё хуже, усваивают материал хуже, языком владеют хуже, хотя с копьютерной техникой, как говорится, “на ты”. И введение ЕГЭ, она видит, никак не улучшает образования не только в их школе, оно деградирует. Екатерина Николаевна постоянно натыкается в прессе на высказывания об этом общественных деятелей, писателей, но такое впечатление, что в системе образования никто их не слышит.
Такие деньги сейчас на школу тратятся, но они тратятся не на обучение, а на пожарную и антитеррористическую безопасность, доведённую порой просто до абсурда, на техническое оснащение, на исполнение всевозможных прихотливых санитарно-эпидемиологических требований… Установка биде, к примеру, или электросушилки для рук, которые вовсе и не сушат эти руки, а только холодным воздухом обдувают... Не дождёшься, когда высохнут.
Она уже забыла, когда последний раз нормально отпуск провела, чтоб не дёргали: только заканчивается учебный год, и начинаются хождения по мукам – подготовка школы к приёмке к новому учебному году…
При этом невооружённым глазом видно, что год от года человек, общество постепенно и незаметно становятся хуже, теряя душевные качества, которые невозможно развить никакими деньгами, которые формируются длительными душевными усилиями учителя, если он умеет привлечь духовно-нравственный опыт прошлого и им наполнить души своих учеников, а не телевизионной требухой; наполнить, прежде всего, через гуманитарные предметы: литературу, историю, через воспитание чувства прекрасного. 
Но всё это красивые фразы, а в действительности учитель в деле воспитания оказывается в одиночестве, как воин, попавший в окружение врагами… Не дают ни копейки, к примеру, на то, чтоб пригласить и привезти на встречу с учениками какую-нибудь интересную личность из областного центра: музейного работника, учёного-краеведа, художника, актёра или там писателишку какого-нибудь местного...  
Сейчас в душе её кипело возмущение, что выпускник школы с трудом читает. Это же школе позор! Ей позор, всему педколлективу позор! Екатерина Николаевна сделала предположение, она почувствовала это, что слабо развитая в ученике способность к чтению имеет связь с общей его успеваемостью по всем предметам. Его мыслительный аппарат направлен на овладение современной техникой, но никак не сориентирован на освоение духовного пространства, мира обитания души человека и обретения в этом мире для себя лучших качеств. А без них опереться по-настоящему в жизни будет не на что. В школе прошлого это всё-таки было, как бы её ни ругали: человека учили быть человеком… Учили жить ради чего-то высокого…
В начале нового учебного года директор собрала специальный педсовет, изложила свои мысли по поводу слабого чтения учеников (она ни в чём не обвиняла преподавателей литературы, понимая, что в рамках программы они не могут сделать большего) и предложила всем учителям провести такой эксперимент, не трезвоня о нём, иначе всё сорвётся: на всех уроках первые пять минут посвящать чтению. Брать с собой книгу хорошего классика (она с учителями литературы посоветуется в этом вопросе, сделают интересную подборочку, можно даже на принтере напечатать) и читать отрывки из рассказа. Сегодня читает один ученик, завтра другой… Остальные слушают, воспринимают звучащее слово, учатся его усваивать, осмысливать. По крайней мере, вреда от этого не будет никакого, но ей думается, что это чтение непременно должно пойти на пользу. Надо только приучить к этому детей, приучить, потерпеть какое-то время. А то ведь позор-позорище, что выпускник современной школы не умеет толком читать. 
Ей вспомнилось, когда она сама была школьницей, как в интернате (учились за пятнадцать километров от дома) воспитательница из учителей читала им по вечерам вслух какую-нибудь повесть, рассказ, и с каким нетерпением ждали они следующий вечер, чтобы услышать продолжение. Как обсуждали прочитанное, как сопереживали героям. А то и просто смеялись от души над комичными ситуациями.  До сих пор помнится. Конечно, время теперь другое. Но разве запрещено в нём делать доброе? 
 Ох, с каким большим скрипом согласились коллеги на такой эксперимент. Екатерина Николаевна мягко, но настойчиво и последовательно (чаще терпеливыми уговорами) убеждала коллег начинать урок чтением, обращая эту пятиминутку в необходимый психологический настрой на восприятие последующего материала. Твердила, что со временем это окупится.
Примерно через полгода одна из учителей, проводившая эксперимент добросовестнее других, призналась Екатерине Николаевне, что ученики стали лучше усваивать материал её предмета. И высказала предположение, что, видимо, чтение благотворно действует на весь мыслительный аппарат учеников.
Прошло два или даже три года, и это признали уже все учителя школы. Результаты экзаменов стали ощутимо лучше. Речь учеников стала заметно связнее, чище, в ней уменьшился поток междометий и слов-паразитов, исчезло косноязычие. 
– Думать стали как-то благороднее, что ли, – заключила Екатерина Николаевна.
Но главное, что все ученики школы теперь нормально читали.

Жаль только, через кого-то донеслось это до районного управления образования, там эксперимент обругали самоуправством, и внепрограммные пятиминутки запретили категорически. Не положено-де по закону. 

09 августа 2010


Признание


Подружка Нины Георгиевны, по имени Галина, была девушкой невзрачной, некрасивой, и вниманием среди мальчиков совершенно не пользовалась. Замуж однако выйти ей удалось. Бывает же так: красивые девушки остаются одиночками, а ей, некрасивой, удалось вот найти суженого. Именно суженого. Но поняла она это лишь в самом-самом конце жизни. 
Ни разу муж не признался ей в любви, никогда ничего об этом прекрасном и таком желанном чувстве не говорил, а Гале так хотелось услышать магические слова о любви. Но понимала, что её внешность к таким волшебным словам не располагает. Что делать, если она “уродина”… Так она себя называла. А он просто предложил: “Выходи за меня замуж”. Галя согласилась.
Прожили вместе жизнь. Хорошую жизнь. Жалеть не о чем. И вот муж тяжело заболел. Галя добросовестно ухаживала за ним, исполняла свой долг. Болел недолго. Умирая, взял её руку своею холодеющей рукой, положил себе на грудь. Последние слова его были: “Галя, я всю жизнь… Всю жизнь тебя… очень любил!” 
Душа Гали перевернулась, ноги подкосились! Она покаянно упала перед ним на колени и зарыдала, целуя его остывающую руку… Только теперь она поняла, какое в жизни ей выпало счастье.

Любовь – это, несомненно, счастье! Но состоялось ли оно, это счастье, узнаёшь только в конце жизни. И когда узнаёшь, это – тоже счастье.

27 ноября 2010


Таинственная записка


Бабушка Вера Николаевна была родом из Казани. А вот о происхождении деда Нина Георгиевна сказать что-либо затрудняется. Тогда ведь о своём дореволюционном происхождении не особенно распространялись, всё скрывали. На то были причины особые, которые и сделали нас ваньками, не помнящими родства… Ножницы большевистской революции безжалостно окромсали родовые корни…
Но есть основания полагать, что родом дедушка Алексей Георгиевич был из Саратова. В тридцатых годах у него арестовали в Саратове и осудили брата. На какой срок был он осуждён и где этот срок отбывал – никто не знал. В своё время брат окончил Варшавский университет, работал в Саратове в библиотеке и, по слухам, якобы хранил какую-то запрещённую, “контрреволюционную” литературу. 
Однажды дед в своём почтовом ящике обнаружил с большим удивлением записку, в которой был адрес, с указанием места, где брат находится, и значилась просьба прислать хоть что-нибудь, потому что положение осуждённого очень тяжёлое, он болен и сильно нуждается. 
Буквально ошеломлённые и потрясённые таким известием, Алексей Георгиевич и Вера Николаевна, страшно волнуясь, тут же поспешно собрали продуктовую посылку, отнесли её на почту и сдали для отправки по адресу. 
Уже на другой день Алексея Георгиевича вызвали в НКВД и спросили, откуда он узнал адрес местонахождения своего брата, осуждённого без права переписки? Дед сказал, что обнаружил адрес в почтовом ящике, а кто его туда опустил, он не знает, не ведает. 
Потребовали принести эту контрреволюционную записку с адресом, он нашёлся, что сказать: адрес-де переписал, а найденные в почтовом ящике каракули на грязном обрывке бумаги за ненадобностью бросил в печку. 
Смотрите, пригрозили ему, чтобы и вам самому не оказаться вместе с братом…
Посылку вернули. Алексея Георгиевича отпустили. А след его брата так и затерялся навсегда неведомо где…

04 декабря 2010


Автограф


Прозвенел звонок на урок. Учительница русского языка и литературы, Ирина Дмитриевна, вошла в класс. И будто неожиданно о камень споткнулась, застыла ошеломлённая. На доске броско, с вызовом, было выведено мелом: “Сука”. 
Класс в затаённом напряжении выжидал, что сейчас начнётся. Но только какую-то секунду-другую длилось это ошеломление учительницы и её замешательство. Она справилась с собой, даже противоестественная лёгкая усмешка скользнула по её лицу, дёрнулась бровь, как будто она уже догадалась, чья это проделка. И это всех напрягло ещё больше.
Поздоровалась сдержанно и, как ни в чём не бывало, начала урок. Класс застыл в немом недоумении. Ведь думали, что она устроит бурю, ураган, станет возмущаться и допытываться, кто написал?.. Нич-чего подобного. Даже написанное гадкое слово ни сама не стёрла, ни других не заставила. Оставила словно упрёком для написавших его.
– Как у нас было запланировано, начнём писать диктант, – сказала Ирина Дмитриевна, и добавила: – Сложный диктант, я предупреждала. Но прежде, кто из вас ответит мне на вопрос, что такое “автограф”?
Все молчали, не понимая, к чему этот неуместный вопрос, когда на её месте надо метать громы и молнии. Да и что такое автограф – плохо знали, чтоб сформулировать ответ.
– Шарлаи?мова Наташа!
– Не знаю, – пожала девочка растерянно плечами, неестественно расширив глаза с жирно накрашенными ресницами.
– Так, садись! Скобликов?
– Это когда, – кхым! – кашлянул Скобликов, перекосив лицо и ероша волосы, – это-о, звёзды подпись ставят фанатам своим. На память.
– Та-ак. Горячее. Автограф – это, друзья мои, собственноручная надпись своего, подчёркиваю – своего, имени. Вот как здесь, – она повела рукой в сторону доски, при этом внимательным взглядом окидывая класс. 
А класс, кто прыснул, кто засмеялся, и все стали оглядываться сразу на Витю Васечкина. Тот покраснел, как варёный рак, уткнулся в парту. Выдали. Сорвиголовый парнишка, он был готов к чему угодно, но такого поворота никак не предвидел и не ожидал. А Ирина Дмитриевна даже не смотрела в его сторону.
– Не буду допытываться, – продолжала она, – кто оставил свой автограф. А то ещё подумают, что я влепила двойку ему из чувства мести. Вы для меня как ученики – все равны. Но кто напишет на двойку – тот, значит, и автор этой мерзопакостности. Он уже оценил своё достоинство.
Она ещё раз вытянула руку в сторону надписи.
Началась диктовка, в классе повисла сосредоточенная тишина. Раздавалось только размеренное, ровное, без интонаций и пауз, чтение диктуемых учительницей предложений.
Неожиданно послышалось тихое, но отчётливое всхлипывание… Ирина Дмитриевна прервала диктовку, и тут раздалось в тишине шумное, нервное комканье бумаги, Витя Васечкин выскочил из-за парты и побежал из класса.
Минуты две стояла могильная тишина, пока учительница не нарушила это трагическое безмолвие.
– Продолжаем! – вздохнула она в огорчении глубоко и стала диктовать дальше.

23 августа 2011


Друзья


Жили-были два приятеля, друзья детства. Один, Петро, отслужив в армии, вернулся в родную деревню (когда-то большое село) да там и остался. Окончил курсы электрика и по этой специальности работал. Другой, Коля, хотя поначалу и с большим трудом, обосновался и жил в городе. Однако почти на каждый выходной приезжал в деревню, в родной дом. Как, впрочем, и многие другие, у кого родовые гнёзда превратились в дачные уголки.
Друзья часто общались, обсуждали современную жизнь. С годами их сердца всё больше притягивало к о?тчине и хотелось, чтоб именно родной уголок был краше, милее, уютнее других мест.
Так и додумались приятели построить на речушке Лепеши?нке пруд – украшение деревни. Говорят, что когда-то, в старину, он тут и был, и рыба водилась. Много рыбы. Место самое подходящее: речушка двухметровой ширины, балочка с крутыми склонами, но не обрывистыми, а дернистыми. 
За шашлыками с пивом обговорили всё, составили план. Приятель-горожанин, Коля, взял на себя финансовую сторону, а сельчанин Петро – организацию материально-техническую. Или проще: горожанин (он занимался мелким предпринимательством) давал деньги, крестьянин строил плотину, нанимал технику, рабочих, закупал металл и цемент…
Оба мужика оказались думающие, сметливые: чтобы сооружение делать не с бухты-барахты, не раз выходили на то место, где запланировали поставить плотину, обсуждали, прикидывали, уточняли. Понимали, что всё в их деле будет зависеть от самой плотины, от её разумности. От технического решения затвора воды, иначе – воду не удержишь.
Рядом с руслом речки забетонировали затвор, лоток для стока воды в бучило, куда станет падать вода, вымывая ямину, омут. Выдержали положенное время. Перекрыли русло, вода пошла по лотку, не поднимаясь выше и не мешая насыпать плотину. Нагрудили землю, утрамбовали, прокатали бульдозером. Тоже выдержали какое-то время. Наконец – дело-то шло уже к осени – решили, что пора опускать ставень затвора, воду останавливать, накапливать и поднимать до верхнего края ставня... 
Ох, какая красота заиграла, когда вода набралась! А когда приятели увидели в своём пруду белую стаю домашних гусей Мотьки Сазонова, величественно плавающих на середине водоёма, от радости чуть с ума не сошли. Вот это да, вот это красотища-а! Деревня Шептуновка, будто на праздник принарядилась. 
Мотька пришёл, осмотрел внимательно плотину, снисходительно похлопывал земляков по плечу, приговаривал: “Ну, молодцы, собаки! Какое дело провернули! Считай, увековечили себя в истории села! А гусям-то моим какой фестиваль! Да-а!”
А зимой для ребятни деревенской каток на пруду можно будет расчистить, пусть шайбу гоняют, в спорте закаляются …

*   *   *

Главе местного самоуправления Матвею Гавриловичу – за глаза все жители звали его Мотькой Сазоновым – принесли телеграмму. Прежде человека на этой должности (до свалившейся на Россию чесотки оптимизации и зуда реформаторства) называли просто председателем сельсовета, теперь – глава. Принесли ему телеграмму, да необычную – правительственную. Телеграмму, подписанную аж самим министром природных ресурсов России, грозным министром, которого многие большие начальники боялись, как огня. 
Телеграмма министра, ему, Сазонову?! Лично Сазонову?! Из самой Москвы! Матвей Гаврилович был просто в шоке. Телеграмма произвела на него такое парализующее действие, что он даже на ногах не смог устоять: под коленками задрожало, ноги ослабели, подогнулись, и он сел на стул, держа телеграмму обеими руками так крепко, как при вождении автомобиля держит руль впервые севший за него новичок… 
Руки тоже дрожали. Сазонов отчётливо понял, что неисполнение указания министра обернётся для него, Сазонова, через эту телеграмму мгновенным снятием его с должности. А это и позор, и крушение всей его карьеры! Да что – его, тут крушение-то налаженной жизни всей семьи. Это в нынешних-то условиях? Катастрофа!
Отдрожав неизбежное время и немного придя в себя, Сазонов снова перечёл телеграмму.
“Правительственная. Министерство природных ресурсов…
Главе местного самоуправления Сазонову М.Г. 
Незамедлительно ликвидировать несанкционированный пруд в деревне Шептуновке, возведённый в нарушение сложившейся экосистемы. Об исполнении телеграфировать”.
Незамедлительно. Об исполнении телеграфировать. Дух заходился, как это всё серьёзно обернулось. Казалось, чего тут особенного – мужики прудишко соорудили в деревне. А вот на тебе! Само министерство возмущено. В столице! Да как оно прознало-то?! Не иначе, как тут что-то тайное с обороной страны связано – пронзила Сазонова страшная догадка.
Уже через час был поднят ставень затвора, почуяв полную свободу, спёртая вода бешено хлынула, снося всё на своём пути, пруд начал опускаться, уходила рыба, запущенные мальки, а на плотине ковырялся экскаватор на базе трактора “Беларусь”, неумолимо разгребая своим железным ковшом податливую влажную землю… Переполошённые гуси Митьки Сазонова выбрались на бугор, вытянув шеи и тревожно всхло?пывая крыльями, бросали в небо звонко-пронзительные, словно протестующие, вскрики, заглушающие даже рокот мотора. Умолкали, нервно складывали крылья, с непониманием смотрели на убывающий пруд, на суетящегося возле плотины и размахивающего руками своего хозяина, и всё повторялось.
К вечеру в министерство ушла телеграмма об исполнении.

*   *   *

В субботу, изрядно набравшиеся друзья, Петро и Коля, угрюмо сидели за столом за бутылкой водки, не первой уже в этот день, молча горевали. И лишь время от времени деревенский электрик восклицал рыдающим тоном: “Да как они узнали-то, Коля?!” Городской приятель взглядывал на него в такую минуту коротко и, ничего не отвечая, отводил тяжёлый взгляд. “Коля, какую мы тут экосистему-то нарушили? Мы же восстановили её, как в старину была!”
И только один человек в деревне Шептуновке знал тайные пружины всей этой истории, злорадно поглядывая на ушедший пруд, на речушку, вобравшую воду в свои берега как прежде. Это была высокомерная старуха, по прозвищу – Ники?тиха.
Её сын, Никита, бывший комсомольский вожак, а ныне большой начальник в областном городе, когда-то работал в обкоме комсомола вместе с Георгием, теперешним министром, в его подчинении. Когда дородный Никита приехал к матери навестить её, Никитиха сразу повела его в огород. 
– Что это?! – удивился сын, увидев воду, затопившую часть огорода и подступившую почти к самой картошке.
Никитиха, не жалея никаких красок, а в этом она считалась в Шептуновке большой мастерицей, рассказала, как деревенские забулдыги – Петька и Никола – построили пруд и вот теперь её подтапливает. А что станет весной? Весь дом вода зальёт!
Заведённый матерью, Никита сел в свой внедорожник, съездил на пруд. Осмотрел плотину, невольно отметив про себя, как “забулдыги” сделали всё добротно и надёжно. Набежала даже непрошеная мысль и коснулась его лишь на одну секунду, что не надо было ему при перестройке, не надо было спускать усадьбу матери так близко к речке.
Приехав с плотины, сказал матери уверенно, чтоб понапрасну не беспокоилась, не волновалась, никакого пруда тут не будет и в помине.
Вернувшись в город, он позвонил по мобильнику Георгию, они поддерживали дружеские связи, Никита помогал министру содержать на родине в порядке его загородный особняк, выстроенный на берегу Камы, в заливе заповедной красоты – в Лебядкино, в окружении корабельных сосен. 
 
02 мая, 10 сентября 2011


Ложь во спасение


Конец двадцатого века, конец второго тысячелетия. В России – разгул бесчестия, мошенничества, грабежей, деньги обесценились – дефолт. Пожилая интеллигентная женщина с пятилетним внуком во время прогулок собирают бутылки, сдают. Бабушка постоянно говорит, что какая-никакая – прибавка к её скудной пенсии, на хлебушко, на молочко.
Однажды гуляют так, бойкий глазастый внучек бежит впереди: “Бабушка, бабушка, – бутылка! – Через несколько секунд сообщает радостно: – Вот ещё одна!”
Бабушка, а была это Нина Георгиевна, вдруг остановилась, похолодела от горестной мысли, осенившей её: это кого же она воспитывает? Человека с психологией бомжа? Это что, будущее нашей России, за которую отец её проливал на войне кровь?..
“Коленька! – промолвила она. – Нам больше не нужно бутылки собирать. Мне вчера прибавили пенсию, – соврала она, – и теперь нам денег хватает. А некоторым ещё не прибавили, и они беднее нас. Мы эти бутылки теперь будем оставлять для них. Хорошо? А мы с тобой больше не будем собирать бутылки”.
Доверчива душа ребёнка.

09 октября 2011


Голубой сахар


В декабре 1947 года в большой стране СССР была проведена молниеносная денежная реформа, подготовленная в строжайшей тайне; одновременно отменили карточную систему, и продукты поступили в свободную продажу. Поначалу народ бросился всё скупать, но продукты не исчезали, их тут же пополняли из предусмотрительно созданных запасов, и люди скоро начали успокаиваться. 
Вскоре по слухам стало известно, что в Ижевске продают сахар. Мария Фёдоровна, раскулаченная бабушка, отправились из Глазова почти за двести километров покупать сахар. Трое суток провела терпеливая старуха в очереди. Как она эти трое суток выстояла, выдержала, как отдыхала, где обогревалась, чем питалась – ничего теперь неизвестно… Главное, что купила целых три килограмма кускового сахара. На эти крупные колотые куски, с каким-то чарующе голубоватым отливом, она долго смотрела, как заворожённая. И её охватила такая невероятная, тёплая и сладкая радость, что сразу забылись её трёхсуточные мытарства в очереди; невыносимая запредельная усталость словно растворилась в этой радости, как сахар растворяется в горячей воде. Это ж какой подарок она привезёт для всей семьи, какой гостинец!.. Она пыталась и не могла вспомнить тех дней, когда у неё было сразу столько много сахара. 
Завязала она покрепче свою домотканую котомочку с сахаром, затянула устье, надела бережно на спину, лямочками на плечи и, не ощущая её веса, отправилась на вокзал. Да и велик ли вес – три килограмма за спиной, даже для старушки. Теперь ей оставалось одолеть в поезде обратное расстояние, несколько часов – и она дома. Правда, надо ещё суметь сесть в этот проклятущий поезд.
В невероятной давке, зажатую между людьми, втащило её в тамбур общего вагона, там она и ехала, внутрь вагона протиснуться уже не удалось. Да и здесь она была рада ехать. Но тут ей один старичок в какой-то момент и говорит: 
– Бабушка, а бабушка, у тебя котомочка-то сзади порезана, что ли?..
“Как порезана?!” – похолодела Мария Фёдоровна. Она шевельнула плечами и не ощутила за спиной никакой тяжести, сердце её дрогнуло и горько сжалось в нехорошем предчувствии. Сняла старушка котомочку – она была пустая совершенно. Весь сахар до последнего комочка украли. 
Как она плакала, как она убивалась, как стенала... И за всю дорогу никто ничем не смог её утешить.
Одна, видимо сердобольная, деревенская женщина восклицала раз за разом с недоумением и упрёком: 
– Столько людей! Столько народу! Да неужели никто не видел, как жулики котомку разрезали и три кило сахара достали?! Неужели никто не видел?..
Потом старичок, который первым обратил внимание на вспоротую котомку и сообщил об этом, ответил на её вопрос, скорбно вздохнув:
– Как, поди, не видели, матушка… Да ведь попробуй скажи – этим же ножичком тебя в давке и пырнут жулики, как котомку: и житьё прощай и виноватого не найдут…
Сердобольная женщина посмотрела на старичка широченно распахнутыми глазами, полными простодушного ужаса, и сразу замолчала.
Домой бабушка приехала замёрзшая, как ледышка, и без сахара. И дома она ещё долго-долго плакала безутешно, едкие слёзы её текли неостановимо, и всё повторяла и повторяла дочери своей, Анне Филипповне, которая отпаивала её горячим чаем:
– Нюра, сахар-то прямо голубой ведь был!.. Нюра, сахар-то прямо голубой весь был, светился даже!.. Сахар-то… Нюра!
Так горько было старушке от этого сахара.

15 ноября 2011


Второй дом от угла


Анна Филипповна, мать Нины Георгиевны, первый и единственный раз в жизни выпила водки, когда ей было уже за семьдесят лет. А вышло это так. Правда, начать придётся всё же издалека.
У Нининого отца, учителя, Георгия Алексеевича Фа?ллерова, был приятель, с которым вместе учились в школе (имя его выветрилось из памяти Нины Георгиевны, поэтому назовём его для удобства Василием). Впоследствии Василий окончил Уральский политехнический институт и был распределён на работу в город Алма-Ата, так называлась тогда столица советского Казахстана. Проработал он в этой республике всю жизнь и ни разу не бывал на родине, связи никакой не поддерживал. Когда уже был давно на пенсии, решил, наконец, съездить в Удмуртию, в Глазов, где жили какие-то родственники. Происходило это в конце семидесятых, примерно, в 1977 году. Но в Глазове Василий никого из родни уже не нашёл, ведь столько лет кануло в бездну времени… Километрах в тридцати от Глазова находилось село, в котором он родился и окончил начальную школу, и в котором, по его предположению, тоже могли ещё оставаться дальние родственники, однако выяснилось, что автобусного сообщения с  этим селом нет. 
Вот тогда он и отправился в дом своего глазовского школьного друга, Георгия Фаллерова. Где и встретился лишь с его семидесятидвух- или семидесятитрёхлетней вдовой Анной Филипповной, Георгия Алексеевича уже несколько лет не было в живых.
Разговорились. Она и сказала, сейчас позвоню Николаю, зятю. Он тебя отвезёт в твоё село. Но первый его вопрос будет: “Бензин купит?” 
– Без разговоров! – заверил гость. 
Сбережения у него были, подкопил.
Вскоре Николай подъехал на своём “жигулёнке” к дому.
Анна Филипповна (как-то и для самой себя внезапно) решила тоже поехать с ними. Дело в том, что в это село когда-то была распределена подруга её студенческих лет по педагогическому институту, и раз уж подвернулась такая неожиданная возможность попасть в это село, то у Анны Филипповны вспыхнуло желание узнать, жива ли Галя Иванова.
Приехали, в селе алмаатинец попросил остановиться на берегу реки, сказал, что хочет пройтись дальше по улице пешком, и отправился на поиски родственников; хоть и не бывал в родном селе более сорока лет, но ориентировался в нём хорошо, не очень заметно изменилось оно за эти годы, чтобы в нём можно было заблудиться. 
Анна Филипповна озаботилась, у кого бы вызнать, жива ли её подруга. Видит, от речки из-под горы поднимается старуха с вёдрами на коромысле. Она подошла к ней, поздоровалась и спросила:
– Не скажете, жива ли Галя Иванова? Учительницей здесь работала.
– Жива. Чё ей сделается-то, – саркастически хохотнула старуха.
– А не подскажете, где она живёт?
– Да вон, второй дом от угла, – кивнула головой пожилая женщина и поинтересовалась: – А вам зачем она?
– Мы с ней в институте учились вместе. После окончания её сюда направили, а я в Глазове осталась. Вот подвернулась возможность заехать с оказией.
У старухи глаза вылупились, будто от ужаса, руки её упали, бессильно повиснув, коромысло с плеч соскользнуло, вёдра с водой грохнулись на землю, выстрелив фонтанами воды, пролились и пустые, брякая, покатились под берег…
– Аня, ты, что ли!? – воскликнула женщина. – Не узнаёшь меня!?
– Нет, – ответила Анна Филипповна, разумом понимая, что перед нею оказалась та самая Галя Иванова, но не веря ещё глазам своим, что это она. 
Никак невозможно было признать в неприбранной седоволосой и беззубой старухе с выцветшими глазами ту Галю Иванову, которую она знала и помнила по институту.
А старуха, одетая в чёрный, выгоревший до серенького цвета хозяйственный халат, как в помрачении ума, трясла Анну Филипповну, обнимала её и всё допытывалась горестно: “Не узнаёшь?”
Подобрав пустые вёдра, она потащила гостью в свой дом, собрала на стол, что было. Выставила початую бутылку водки, наполнила гранёные стограммовые стопки… 
– За встречу! Полсотни годов не виделись! Полсотни! Полстолетия! За встречу!
И сколько ни отнекивалась Анна Филипповна, а вынуждена была под натиском своей однокурсницы выпить немного водки за эту встречу. Первый и единственный раз в жизни. 
А Василий-то и здесь своих родственников уже не обнаружил.

29 ноября 2011 


Антисемиты


– Фаш-шисты! Антисеми-иты!
Услышав такие страшные для нынешнего либерально-демократического времени ругательства, Сергей подошёл к сетчатому забору соседа по дачному городку.
– Здравствуй многая лета, Семён Аркадьевич! Кого это ты так костеришь? – поинтересовался он с усмешкой, не видя на соседнем участке никого, кроме самого хозяина.
– Да дрозды-ы! – воскликнул в сердцах Семён Аркадьевич. – Только на шаг отошёл – они уже чистят кусты с иргой! Все ягоды склевали!
– Пон-ня-ятно, – пропел сочувственно Сергей (у него была та же напасть) и повернулся, чтоб идти, но было заметно, что в каком-то замешательстве он хмурит лоб. Остановился, оглянулся озадаченно, поинтересовался: – А почему антисемиты-то?
– Да кто ж они есть, когда обижают бедного еврея? – с возмущением воздел Семён Аркадьевич ладони перед собой.
Сергей был обескуражен. “Ничего себе бедный”, – подумал он, уходя.
Из близстоящих домов самый добротный был пока что у адвоката Семёна Аркадьевича. 

26 июля 2012, Стрелка


Очнись, Россия!


В советские времена с первого класса “впаривали” мне в мозги благоговейное отношение к Ленину. И не безуспешно. Впоследствии, под воздействием открывшейся правды об этом человеке, благоговейность моя растаяла, как сахар в кипятке.
Однако, когда великолепный и величественный дворец культуры, названный именем Ленина и построенный на трудовые рубли Мотовилихинских работяг завода имени Ленина, алчные чиновники (видимо, получив добрый куш?) продали за бесценок заокеанским сектантам, возмущению моему не было предела. Так могут поступать только иуды!..
Православные христиане не занимаются проповедью своей веры на улицах, атакуя прохожих, не ходят по квартирам, осаждая жильцов агрессивным внушением “благой вести”. Потому что вера – дело сакральное, отражающее тайные движения души, святое дело, которое не нуждается в выволакивании его на площади.
Много раз мне доводилось сталкиваться с этими сектантами, отношение к которым у меня лично очень однозначное – как к людям подлым: ведь вроде бы мои соотечественники, а продают Россию, сеют смуту в душах людей. Говорю им, вы хуже иуд, потому что предаёте не только Христа, но историческую веру своих предков, своих отцов и дедов, а по сути, предаёте Отечество с его Историей, с его могилами! Но подобные беседы вести с этими людьми зомбированного сознания – бесполезное дело...
В храме Георгия Победоносца мудрый настоятель, отец Игорь, вывесил список с названием сект, в которых и психику тебе поломают, и жизнь изуродуют:
Новый Завет, Свидетели Иеговы, Центр дианетики (саентология), Свет истины, Превосходнейший путь, Новый путь, Вифлием, Церковь Иисуса Христа, Армия Господа, Благодать, Новая жизнь, Молодёжь с миссией, Западно-Уральская миссия, Церковь Троицы, Семья Божия.
Очнись, Россия! Под именем Христа, под видом истины, под вывеской толерантности тебе проповедуют продажную психологию Иуды, чтоб раздробить сознание народа, ослабить его и уничтожить.
Вот почему мне, православному христианину, при виде в летнее время огромного оранжевого шатра возле ДК имени Ленина, куда сектанты заманивают наш народ и проводят свои разрушительные проповеди, хочется совершить совсем не христианский поступок – облить ночью эту палатку бензином и поджечь. Но именно в подобном акте и нуждаются эти провокаторы. Очнись, Россия!

09 января 2013


Не рви колготки!


Как сто лет назад, и как тысячу, живут среди нас и униженные, и оскорблённые, и отверженные. И как в те давние времена они нуждаются и в сочувствии, и в сострадании.
Еду с железнодорожного вокзала. Автобус набит такими же, как я, прибывшими на электричке; особенно много молодёжи: видимо, студенты накануне сентября съезжаются на учёбу с периферии края, с районов, с деревень. В автобусе и так тесно, а тут ещё у всех огромные сумки… Молодёжь шумная, возбуждённая: громко разговаривают, весело и беззаботно смеются. 
На очередной остановке кто-то выходит, кто-то протискивается поближе к выходу… И вдруг в этом общем гвалте, где-то сзади раздался пронзительный, полный отчаянья, жалобы и плача вопль: “Не рви колготки!”
Конечно, ситуация комичная. Остроумная молодёжь не могла её не оценить – и, естественно, автобус взорвался хохотом. 
А я представила бедную деревенскую девчушку, которая, скорее всего, учится – как я когда-то училась сама – на “медные деньги”, которая, считая свои гроши, купила новые эти самые колготки, чтоб явиться в окружение своих сокурсников в приличном виде. А тут кто-то в толчее зацепил их сумкой своей, каким-нибудь острым краем, и чувствует девушка, как “поплыли” её новые колготки. И вопль у неё вырвался невольно, в этот миг не думалось ей, насколько покажется она смешной во мнении окружающих…
А мне стало жаль девочку. Уж года три прошло с той поры, но время от времени вспоминается этот эпизод. Вспомнится – и сердце защемит.

11 февраля 2013


Система Станиславского


На автобусной остановке, чуть поодаль от неё, подошёл ко мне старик. Благообразного вида, бородка седая, одет вполне сносно. Обратился ко мне, рассказывает, что в автобусе кошелёк у него потерялся. Всё с кондуктором обыскали, нет нигде. Видно, вытащили. А ехать ему надо в Пальники, билет стоит сорок восемь рублей. Просит: “Помогите, пожалуйста!” Руку тянет и смотрит на меня с такой надеждой, в глазах слёзы дрожат… 
Как же сердце женское тут не дрогнет. Достаю пятьдесят рублей и отдаю. Иду дальше. На перекрёстке, пока ждала когда дадут зелёный, что-то заставило меня оглянуться. Мама дорогая! Старик точно в такой же позе уже другую женщину обрабатывает. Всё я тут поняла – промысел у него такой. И, возможно, за день он заколачивает столько, сколько я на своей работе вряд ли заработаю. Вероятно, это бывший зек, чувствуется актёрская школа. Роль сыграна очень убедительно. Система Станиславского отдыхает. 
Человек я толерантный. Но в душе, конечно, шевельнулась досада: так ловко меня “развёл” этот дедок-прохиндей. Однако тут же я и порадовалась тому, что сделала: просят – дала, ни секунды не задумываясь. У меня от этого в душе светлее стало. А уж он за свою мелкую подлость сам пусть отдувается. Такие вещи даром  не проходят. И ничего тут не попишешь. 

13 февраля 2013


Цыганка


Там, где мы живём, в частном секторе полно цыган. Народ этот особенный… Стою я в магазине, покупаю продукты. За мной – цыганка в роскошной норковой шубе, широченной… С вычурными бомбошками. Короче, простому смертному такая шуба не снится. На работягах я подобных шуб, признаться, не видела. Живёт она по соседству со мной, в особняке, не дом, а дворец! Даёт мне продавец сдачу, цыганка видит, не выдержала, просит у меня: “Дай, красавица, пять рублей! Здоровье тебе будет!..” Я вообще-то человек толерантный. Но тут меня что-то возмущение взорвало: “У кого просишь-то? Ты посмотри, – говорю, – на свою норковую шубу и на моё синтетическое пальтишечко!..”
Самое смешное, что я на благо родного отечества за свои жалкие бюджетные крохи вкалываю, а она сроду нигде не рабатывала, ходит в роскошной шубе (да если б ходила, а то – несёт себя!) и мои крохи эти, честно заработанные, у меня выпрашивает… Где тут совесть? Свет-то Божий, как называл её Лев Толстой.
Пришла домой, рассказываю дочери, она говорит: “Цыганка хоть на собственном самолёте прилетит – всё равно пять рублей у тебя просить будет… А ты, мама, про совесть. Это – генетика”.

15 февраля 2013


Цыганята


Вижу, на обочине цыганята стоят, мальчик с девочкой; надо им дорогу перейти, а машины снуют: одна за другой, одна за другой. Дети, ясное дело, боятся. Решила я их перевести через дорогу. Взяла за руки, веду, а машины в обе стороны летят – жуть!.. Очень опасно. Сами знаете, как наши водители к пешеходам относятся… Тем более – окраина городская. На середине дороги девочка просит: “Тётя, дайте мне денежку!..” Я обомлела. Говорю: “Ты сначала дойди живой на ту сторону!” 
Да, тут генетика. И ничего здесь не исправишь. Это паразитов из кишечника можно вывести. 
Но ведь должен быть во всём этом какой-то же замысел Всевышнего?.. Или нет его?

15 февраля 2013


Тридцать – из одного


Откуда берётся хлеб на столе? Совершенно случайно я сделал для себя открытие, что современные люди, даже очень умные, – об этом уже не знают. 
Ну, покупают в магазине хлеб, а вот цепочку превращений – путь зёрнышка от земли до стола – не представляют. В прежние времена явление, очевидное для каждого человека, даже для горожанина, сегодня надо хотя бы кратко рассказывать. Зато тогда компьютеров не знали, играть на них не умели. Дремучий был народ, не правда ли?
У меня дома оказалось несколько колосков пшеницы, на дачном огороде вырастил. Это в прежние, опять же, времена едешь по дороге, а по сторонам – “стоит стеной пшеница золотая…” Была такая песня. А теперь по сторонам дорог на полях только страшный сорняк борщевик облака подпирает. 

Борщевик, как большевик, 
В небо упирается –
Всем ожогами грозит, 
Кто его касается…

Действительно, если к нему нечаянно прикоснёшься кожей – получишь трудно заживаемый ожог. 
Один колосок пшеницы со своего огорода я взял и разобрал на зёрнышки, а их в колоске оказалось аж тридцать штук. И вырос этот колосок – из одного единственного зёрнышка. Это ли не чудо?! Тридцать – из одного! 
Чтобы колосок возобновить, нужно снова одно зёрнышко посеять, а двадцать девять оставшихся зёрнышек, выходит, можно будет съесть. Но, поскольку в колосок превратится не каждое зёрнышко – какое-то вовсе не взойдёт, какое-то и взойдёт, да засохнет, какое-то птицы склюют (как написано в евангельской притче о сеятеле), какое-то буря погубит, то мы от каждого колоска оставим, на всякий случай, по два зёрнышка, с запасом. Да и не каждый ведь колосок по тридцать зёрнышек имеет. Поэтому мы будем оставлять на посев по два зёрнышка от каждых двадцати пяти его братьев. Это, значит, чтоб надёжнее было. 
Без хлеба – беда, без хлеба – смерть страшная и мучительная смерть, а с хлебом – жизнь. Крестьянин-хлебороб это чувство в крови своей носил с древнейших времён, на генетическом уровне ощущал. У поэта Николая Фёдоровича Домовитова есть стихотворение под названием “Хлеб”. Вот оно.

Мой дед угрюмо щурил веки
И вдаль смотрел из-под руки.
Пылало солнце.
А в сусеке
Осталась горсть ржаной муки.
Сгорела в полюшке пшеница,
А дед всё думал о своём:
– Нам бы до новой перебиться,
А там мы, братцы, заживём!
Куда от нас, крикливых, деться?
Ведь в десять ртов кричали мы
С утра до ночи:
– Хлебца!
Хлебца!
Был этот крик страшней чумы.
А дед подбадривал сурово:
– Осилим как-нибудь беду.
В муку подмешивал полову,
Колючий жмых и лебеду.
Мы горький хлеб тогда жевали,
И знать нам было не дано,
Что у него лежит в подвале
Для сева нового зерно.

В молодости своей я три сезона отработал на комбайне СК-4, так эти зёрнышки, когда поле убираешь, – золотой струйкой сыпались в бункер, радуя сердце. Хлебная страда – горячая пора! Грузовик, пыля полевою дорогой, поспешно отвозил зерно от комбайна в деревню, на склад. Там зерно просушивали, накапливали, снова грузили на машины и отправляли дальше, в город, на элеватор. Здесь зерно проходило последующую переработку, засыпалось на хранение, по мере надобности его брали отсюда и отвозили на мельничные комбинаты, превращали в муку, а мука поступала на хлебозаводы, в пекарни, где из неё выпекали хлеб. 
Зерно бывает не только пшеничное, но и ржаное, овсяное, ячменное, гречневое… И за долгую историю своего существования человечество научилось из каждого вида зерна производить самые разные промежуточные и конечные продукты.
Но во времена давние комбайнов не было, и выросшие стебли пшеницы или ржи, или других злаков крестьянин срезал серпом. Серп представлял собой узкий нож, специфически изогнутый, похожий на только что зародившийся в небе месяц, на деревянной ручке, сужающийся от ручки к концу на нет. Лезвие серпа было усеяно чередой мелких зазубрин, перепиливающих жёсткий стебель движением руки жнеца. 
Это был очень нелёгкий труд – жать серпом хлеб! И надо было успеть убрать созревшие хлеба, пока стоят сухие солнечные дни. От восхода до заката, целый день крестьяне всей семьёй работали в поле, на жаре, на солнцепёке, превозмогая себя: согнувшись, жнец набирал в левую руку, сколько мог захватить, стебли, срезал их серпом – получалась горсть. Срезав, примерно, десять горстей, он скрученными стеблями (свя?слом) обвязывал их в сноп (маленький Афанасий травкой подпоясан). Снопы для просушки ставили в суслоны – десять снопов, один из них в нахлобу?чку, колосьями вниз (девять братьев под одной шапкой), или в бабки (на четыре брата пятый вверх ногами посажен). 
Когда поле было сжато, суслоны разбирали и снопы свозили на телегах в одно место, на гумно. Здесь их особым способом укладывали на какое-то время в большие клади, чтоб в дождливую погоду зерно не намокло, не испортилось, не проросло, если не было крыши... Рядом с гумном находился ови?н, его натапливали дровами жарко, и сушили в нём снопы перед молотьбой. Затем их укладывали кру?гом на уплотнённой земле, колосьями внутрь, и начинали молотить: бить по колосьям цепа?ми, выбивая зёрна. Цеп состоял из двух звеньев, представлял из себя длинную палку (около полутора метров) – держа?ло, к которой ремнём прикреплена была палка короткая – би?ло, валёк. Просушенные в овине колосья от ударов по ним цепом легко расставались с упрятанными в них зёрнышками. В словаре Владимира Даля мы находим народные поговорки: мужика не шуба греет, а цеп; покуда цеп в руках, потуда и хлеб в зубах.  
Вымолоченное зерно провеивали, очищая от мусора, и засыпали в амбар, в сусеки на хранение. Пока не появились механические веялки, зерно провеивали в ветреный день. Расстилали тканый по?лог, набирали понемножку зерно в ведро и тонкой струйкой сыпали на полог, ветер относил мякину и мусор в сторону, а зерно становилось чистым, падая и собираясь в свою кучку. 
В народе жило множество различных поговорок, связанных с заготовкой хлеба, исполненных глубокого смысла и мудрости. Есть на гумне, будет и в суме. У дурака, что в голове, то и на гумне (пусто). Не купи гумна, купи ума. У богатого гумна и свинья умна. 
Оставшуюся после обмолота снопов солому использовали на различные крестьянские нужды: длинной ржаной соломой крыли крыши, нежная овсяная шла на корм скоту, пшеничная и на корм, и на постилку скоту, превращаясь в навоз, который, в свою очередь, вывозился в дальнейшем на поля в качестве удобрений.
Просушенное до необходимого состояния зерно везли в мешках на мельницу. Здесь было два жёрнова, это большие плоские, круглые специально обработанные камни, лежащие друг на друге. Нижний (испо?дний) камень неподвижен, а верхний при помощи воды крутится на веретене (на валу). Над жерновами – ящик – ковш, в который засыпают зерно. Из ковша через леток зерно тонкой безостановочной  струйкой сыпется в корытце (корытце от движения жёрнова непрерывно трясётся при помощи специального приспособления) и далее на жёрнова. Вращаясь, камень перетирает сухое зерно в муку. А горячая мука (вот отчего ж она горячая-то?) высыпается по окружности жёрнова с его краёв в специальный сусек – ларь, откуда хозяин этой муки совком сгребает её в мешок, уплотняя деревянной толкушкой. Если ты привёз на мельницу мешок зерна, то произведённая из него мука, когда не поработаешь хорошо толкушкой, в один мешок уже не помещается… Сами подумайте – почему.
Мельник следит за качеством высыпающейся с жёрнова муки, настраивает толщину струйки зерна, падающего на жёрнов, регулирует зазор между жерновами, с помощью специального приспособления приподнимая или опуская нижний, неподвижный жёрнов. Нащупывает оптимальный режим, чтоб и смолоть, и поскорей, и чтоб мука была мелкой. 
Вся крестьянская семья с нетерпением ждёт возвращения хозяина с мельницы. Хозяйка берёт необходимое для выпечки хлеба количество свежей муки, ситом просеивает её. Чем чаще сито, чем гуще, тем мельче просеянная мука, тем белее будет хлеб. Оставшиеся в сите крупные частицы – отруби тоже используются на различные нужды крестьянского хозяйства. Там всё утилизируется, всё идёт в дело. Крестьянское хозяйство – это была система самодостаточная.
На ночь хозяйка заводит квашню, утром месит тесто, топит жарко печь, выпекает хлеб. И вся семья радостно и торжественно садится за стол отведать хлеб нового урожая. Праздник! Мельница сильна водой, а человек едой!
Мудрый крестьянин к земле относился как к святыне. Земля-матушка была для него и кормилица, и поилица – всех благ житейских устрои?лица. Кормилица понятно, а почему поилица? Да потому что вода ведь в земле – колодец, родник, и на земле – ручьи, речки.
Былинные наши богатыри Илья Муромец или Добрыня Никитич, когда в неравной битве враг, случалось, повергал их на землю, от земли-матушки набирались силы и одним махом сбрасывали врага. Этот метафорический образ имеет глубокий смысл. Как и то, что в русских былинах о богатырях самым сильным человеком является вовсе не богатырь, а пахарь. Микула Селянинович. Ни один из богатырей не может сравниться с ним в силе, даже самый могучий – Святогор богатырь. (Пахарь – сильнее богатырей). Через этот образ русский народ хотел подчеркнуть значение крестьянского труда, значение крестьянина-кормильца, значение хлеба в жизни человека. Это становится особенно понятным, если прочесть книжку “Русские богатыри”, написанную для детей Ириной Валериановны Карнауховой, и сравнить с тем, что люди перенесли и пережили в голодные двадцатые-тридцатые-сороковые годы, в годы Ленинградской блокады. Соединение таких знаний очень полезно для развития души человека.  
Нет крестьянина теперь в России, уничтожила его советская власть, её правители. Сперва Ленин поманил крестьянство обманным лозунгом “Земля – крестьянам!” и ввергнул в братоубийственную истребительную Гражданскую войну. Затем свернул крестьянству головушку с помощью коллективизации товарищ Сталин, а Никитушка Хрущёв и его последователи добили крестьянина окончательно. 
Но самая основная, самая здоровая часть русского крестьянства полегла на полях битв и сражений в годы Великой Отечественной войны. Потому и заросли? необъятные просторы русской земли кустами да жгучим заразным борщевиком.
Вот сколько рассуждений вызвало крохотное пшеничное зёрнышко. 

09 – 19 февраля 2013


Однажды тихой, лунной ночью


Три молодые сотрудницы областного отдела образования были откомандированы с инспекторской проверкой в один из отдалённых районов Коми-округа. 
Погода в начале сентября стояла тёплая, и ещё полно было грибов: рыжики – хоть косой коси. Ну и, окончив свои дела, девушки, а точнее сказать – молодые и спелые женщины, вечером накануне отъезда домой решили сходить за грибами. Их снабдили ведёрками, подбросили на “уазике” до ближайших грибных “плантаций”. От сопровождения они отказались, заверили, что дальше этого места никуда не пойдут, село, хорошо видимое с невысокого холма, из поля зрения выпускать не будут. Машина была обещана им через два часа на это же самое место. И они отправились побродить по ельнику одни. 
Грибов здесь оказалось действительно много, крепенькие, ядрёные, такие хорошенькие трёх-пятикопеечные рыжики, что хоть прямо сейчас их соли. Но и крупных, здоровых, без единой червоточинки было немало. Девушки просто обалдели. Они с таким первобытным азартом принялись за дело, так увлеклись, что скоро набрали грибов по полному ведёрку, но на условленное место выйти не сумели. Отнесло их куда-то в сторону. Заблудились.
Плутали-плутали, кричали-кричали – всё без толку. Наконец, набрели на какую-то лесную дорогу и решили по ней идти, всё равно-де куда-то приведет… Хорошо, что пошли не в противоположном направлении, а то забрались бы ещё глубже в тайгу, в па?рму. Но, видно, Ангел-хранитель был с ними, и уже совсем по сумеркам они, едва переставляя усталые ноги, готовые бросить и ведёрки с грибами, всё-таки выбрели к деревне. 
Нашли начальника колхозного участка, рассказали, кто они, почему и как здесь оказались. Попросили позвонить в то село, где их уже, наверное, потеряли и ищут, пусть-де присылают за ними машину сюда. Связь была, начальник дозвонился сразу, переговорил с кем-то. Положил трубку на аппарат и сказал, что хорошо, что нашлись девушки, но плохо, что машина для них найдётся только завтра утром. Пообещал определить их на ночлег в одну семью, где хороший дом, а живут муж с женой вдвоём.
Он самолично привёл девушек в этот дом, договорился с хозяином, и оставил. 
Коми-пермяки люди очень радушные и простые, но, говорится, в семье не без урода, этот мужик по каким-то причинам оказался не шибко гостеприимным. Голодным и уставшим девушкам даже чаю не предложили. Пришлось довольствоваться одним бутербродом на троих, который оказался у одной из девушек. Она предусмотрительно помалкивала о нём на случай, если придётся заночевать в лесу. Сейчас он очень пригодился. Выпросив ножик, они поделили его на три частички. Хозяин с интересом наблюдал за этой операцией. Но голод утолил не бутерброд, а скорее холодная вода, которой они из ковша запили съеденные дольки бутерброда.
Постелили им на полу. Не очень мягко, но и этому они были рады. Вскоре хозяин выключил свет и, скрипнув досками, взобрался на полати к жене. И всё смолкло. Было темно и тихо, как в могиле. Девки полежали и стали тихонечко перешёптываться о том, какой хозяин оказался жмот, даже простого кипятка не предложил…
Через какое-то время послышалось, как пола?тницы размеренно и ритмично запоскрипывали. Девчата замерли, вслушиваясь, поняли, что там происходит, и прыснули, с трудом сдерживая громкий смех. Донеслось нарастающее постанывание женщины. И тут одна из девушек прошептала с вожделением: “Я, девки, тоже хочу… Сок течёт.”
Вот теперь они не выдержали и расхохотались. Всё разом смолкло. Потом послышался шорох спускающегося с полатей человека. Звонко щёлкнул выключатель, вспыхнул ярко свет.
Хозяин предстал посреди избы в нижнем белье и, широко расставив ноги, с грозной неприязнью спросил:
– Кто кокотал, когда я веселил мою козяйку?
Тут следует пояснить, что в коми-пермяцком языке нет звука “х”, язык и без него самодостаточен и вполне обходится звуком “к”. В то время некоторые коми-пермяки – да такие и до сей поры в глубинке ещё встречаются – произносили в русских словах вместо звука “х” звук “к”, что иногда являлось для отдельных недалёких носителей русского языка даже предметом унизительных насмешек, своеобразным проявлением, что ли, национализма. Теперь это, слава Богу, в прошлом.
– Я спрашиваю, кто кокотал, когда я веселил мою козяйку? – повторил угрожающе хозяин.
Не в силах больше сдерживаться, девчата засмеялись ещё сильнее. А что им оставалось делать, молодым, озорным и голодным?
И тогда он произнёс уже зло и безапелляционно, махнув рукой в сторону двери:
– Выкодите на куй!
Остаток ночи девушки досмеивались уже на улице, больше не сдерживая себя. Благо, что ночь эта выдалась тёплая, тихая и лунная.
А утром машина за ними пришла.

05 марта 2013


Голуби


Два самца и самочка. Один самец, видимо, молодой и потому нерешительный ещё, а другой воркует утробно, раздувается и танцует, безостановочно крутится вокруг невесты. Заискивает, претендует на взаимность.
–  Ах, как он!.. Угова-аривает! – восхищается один мужчина из двух пожилых, беседующих на остановочной площадке в ожидании электрички. – Вот она, любовь, что делает!
– А вот смотри, – интригующе призывает друга собеседник.
Он достаёт из кармана щепотку семечек и мечет их голубям. Птицы набрасываются на лакомство.
– Э! И про любовь сразу забыли! – смеётся довольный провокатор. И после паузы констатирует с уверенностью: – Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. – И, помолчав после этой банальной и пошлой фразы, наставительно ещё добавляет: – Потоптать её он потопчет всегда, а семечки-то когда ему ещё бросят…

12 мая 2013


Которая из них?..


Они догнали её, когда поднималась на взгорок. Увесистый, не меньше десятка килограммов, рюкзак, висевший на её плечах, давал о себе знать – тянул плечи, не разбежишься. Это были две соседки по дачному участку. Все приехали на одной электричке.
Поинтересовались, чем это она нагрузилась так? Сказала, что картошку на посадку тащит. Посочувствовали.
– А что-то вчера тебя не видно было? – полюбопытствовала одна из женщин. Они все трое были вышедшими недавно на пенсию.
– Так вот за картошкой и ездила в Кунгур, – ответила охотно Ольга Дмитриевна. – Голодной волчихе сотня километров не круг. Я когда там работала в школе, пока мужа сюда не перевели, у нас одна преподаватель биологии очень увлекалась выращиванием урожайных сортов картофеля. А мы с нею в приятельских отношениях были. Теперь я ей позвонила, сказала, что мы участок взяли, хотим картошку посадить, нет ли у неё какого-нибудь хорошего сорта. Она говорит, приезжай. Вот я вчера и ездила к ней за картошкой…
За разговором соседки скоро и незаметно дошли до места и разошлись по своим участкам. Принялись за работу, известно: весенний день поработаешь – потом весь год кормишься плодами труда своего, тем более что полки магазинов были пусты. Садово-огородный кооператив появился здесь недавно, по причине продовольственной нужды в рухнувшей эсэсээрии, только-только начинал обживаться, и лишь внешние границы кварталов были обнесены арматурной сеткой, а внутри с участка на участок можно было переходить беспрепятственно. 
Муж Ольги Дмитриевны с сыном в выходные дни вскопали грядки, и картошка была посажена.
Время шло, у соседей на участках проклюнулась картошка и всходы быстро стали набирать силу, а у Ольги Дмитриевны ростки никак не показывались и, похоже, не думали этого делать. Супруг подтрунивал над нею, что приятельница-биолог пошутила и втюрила подруге негодный посадочный материал. Ольга Дмитриевна возмущалась: картошка была и пророщена и зазеленена? на солнце. В доказательство она принялась разрывать гнездо, но картошки в нём, к немалому удивлению Ольги Дмитриевны, не оказалось. Что такое?! Она копнула другое гнездо – и в нём картофелины не было. Третье – тоже нет. 
– Да это рыбаки вырыли клубни! – высказал муж предположение. Река была рядом.
Ольга Дмитриевна не согласилась:
– Они что, рыбаки, настолько неразумные, чтоб выкапывать на еду позеленевшую и с ростками картошку?
В доказательство она разрыла другой конец грядки – и там клубней не было.
– Какие прожорливые рыбаки, – съязвила Ольга Дмитриевна, – всю грядку выкопали на уху…
 Она уже сообразила, что произошло.
Минуло несколько лет, между участками выросли крепкие деревянные и металлические заборы, поднялись плодовые и декоративные деревца, повытянулись ягодные кусты появились домики и домищи. Но всякий раз, когда Ольга Дмитриевна видела тех двух соседок, с которыми шла когда-то с электрички, у неё невольно и упрямо топорщился в душе один и тот же вопрос: “Ну, которая же из них?..”

04, 05 сентября 2013


Разговор


Свёкор снохе (с раздражением и укором): 
– Всё дед, да дед! Какой я тебе дед?! Дед, он на печи лежит. А я вот картошку с вами копаю!
Сын свёкра: 
– Я вот не дед, да и то бы на печке-то, батя, полежа-ал… С удово-ольствием. Спина совсем не терпит…
Старик сыну (тоже с укором): 
– Спина-а! Такой молодой и уже – спина! 
Сын возмущённый: 
– Какой молодой?!
– С армии недавно пришёл, так старый, что ли? 
– С армии? Да ты чё, батя!? Я с армии-то когда? Мне – пятьдесят уже!
– Ну, чё пятьдесят! Я в пятьдесят-то ещё по бабам бегал.
Сноха (с усмешкой и упрёком): 
– Так ты и сейчас бегаешь, мама-то ведь говорит!
Свёкор, возражая: 
– Не-ет, милая Лизавета, отбегал. Сейчас уж только хожу. Да и то к одной Дашке. – Прикрыв глаза, говорит восторженно и сладострастно: – Дашка бабочка аккура-атная, чи-истенькая! Молодая! Ой, хороша-а! Ягодка! Люблю-ю! Матери только это не сказывай, – грозит шутливо снохе пальцем, – а то захлестнёт Дашку. – Помолчав, скорбно-задумчиво добавляет со вздохом: – Тогда уж и ходить-то совсем будет не к кому...
Сноха (опять с усмешкой): 
– Дашку захлестнёт – другую найдёшь…
Свёкор, горестно:  
– Не-ет, милая, не-ет, такую не найдёшь. Да молодая-то и не даст ещё. (Задумался) Вообще-то оно, конечно, с подходом, так любая согласится, и молодая тоже. Да ведь подход, он денег требует… А у меня пенсия ма-аленькая – на подход никак не хватит. 

14 сентября 2013


Окопаться до рассвета


Дежурный по школе сержантского состава ворвался в спальное помещение и зверским голосом проорал: “Боевая тревога!” 
Как дикий порыв неожиданно налетевшего ледяного осеннего ветра подхватывает на дороге опавшие с берёз сухие листья, так этот заполошный ночной крик взметнул с кроватей курсантов-пограничников. 
Подняли во второй половине ночи, когда у всех порядочных людей тело предельно расслаблено, а сон каменно крепок и набирает самую силу. Только разбойники придорожные разве что не спят ещё в такую позднюю пору…
Заряд от этих двух слов – боевая тревога – ударом молнии пробежал по телу каждого из нас, как мы потом узнали, делясь друг с другом пережитыми впечатлениями.
В считаные минутки школа в полной боевой готовности выстроилась на плацу. То, что были сорваны печати не только с оружейной комнаты, но и с дверей, за которыми обособленно хранились боеприпасы, и каждое отделение тащило закреплённые за ним ящики с патронами и гранатами, свидетельствовало о нешуточности команды. Это мы почувствовали даже своими кишками. Ведь были уже опытными курсантами: семимесячная учёба наша приближалась к концу. 
Шофёры, закреплённые за школой сержантского состава и при ней обитавшие, той порой подогнали свои машины, тут же разнеслась команда “По машинам!”. Погрузились, выкатили с территории отряда в сторону границы, которая проходила в двух километрах, и пошла колонна по второму рубежу вдоль границы. Ехали медленно, с погашенными фарами, не демаскируя себя.
Примерно через полчаса или минут сорок, на пространстве между заставами Караба?с и Джаманчи?, встали; по команде “К машинам!” – спешились. Построились повзводно. Грозный начальник школы, майор Захаров – во время Карибского кризиса участник боевого похода на Кубу – дал вводную: “По данным разведки, – сказал он, – китайцы сосредоточили на этом участке границы около двух тысяч хунвейбинов. Есть сведения, что в ближайшие часы готовится нападение на нашу территорию. Наша задача – занять оборону на этом склоне. До наступления рассвета – окопаться, оборудовать позиции, тщательно замаскироваться. Командиры отделений, действуйте согласно Боевому уставу!” Холодок по загривку прошёл.
Далее была команда “К бою!” Разбегаясь веером, мы натренировано развернулись в цепь и залегли. Тут же повытаскивали из чехлов на поясе свои сапёрные лопатки, стали окапываться. 
Мысль о возможном предстоящем бое удесятеряла мои силы, стоя на коленях, я выкапывал сначала ячейку для стрельбы лёжа, как учили и как не раз уже делал на тактических занятиях, затем углублял её, превращая в окоп для стрельбы с колена… И так предстояло рыть землю до окопа в полный профиль. Невольно думалось, что это небольшое углубление в степи Казахстана, может быть, моя последняя точка пребывания живым на земле-матушке. Это я представил сейчас легко. 
Стало до ужаса тоскливо, что в этот миг нет никакой возможности написать домой хотя бы пару прощальных строчек… Свидимся ли теперь?.. 
Земля в этом месте была хорошая, плотная, но копалась легко; хотя её никогда здесь не касались ни плуг, ни лопата, ни мотыга, и за миллионы лет была возможность, казалось бы, окаменеть. Только мелкие камушки порой звякали-чакали под лопаткой.
Силуэт командира отделения, во тьме едва угадываемый на фоне южного неба, передвигался периодически вдоль линии наших окопов, от одного курсанта к другому: сержант Максимов пытался определить, кто из нас как трудится. Не слышно было, чтоб он кого-то подгонял. Все работали лопатками с большим усердием и напряжением. Не на оценку ведь копали сегодня, ставка была на жизнь. Я на свою лопатку налегал так старательно, что уже минут через двадцать-двадцать пять на правой ладони, в том месте, где она соприкасалась с круглым набалдашником черенка, вздулся водянистый пузырь отслоившейся кожи. Но боль не воспринималась, её подавляло желание успеть окопаться до рассвета, а он уже начинал неумолимо брезжить, небо предательски светлело. На пологом склоне угадывался в полукилометре передний рубеж границы, откуда, возможно, хлынут лавиной враги. Мы торопились. 
Вспомнились мне слова старого коллеги-комбайнера из Сосновки, которые не раз наставительно повторял он мне, тогда допризывнику: “Доведётся быть на войне – не ленись закапываться в землю! Не ленись! В ней, матушке, спасенье!” Он прошёл всю Великую Отечественную и знал, что говорит.
Глубина моего окопа перевалила глубину для стрельбы с колена, я подбирался уже к окопу в полный рост…
И вот, когда стало возможным различать человеческие фигуры отчётливо на расстоянии примерно ста или ста пятидесяти метров, полыхнула негромкая команда “Отбо-ой!”
Лопатка из рук моих выпала! Будто саблей половину тела отхватили! “Как, отбой?..”
Неподдельные чувства мои, моё состояние оказались (нет даже определения – как) обманутыми, “боевая тревога” была, оказывается, учебной. Такого разочарования, каким сменилась и предельно напряжённая работа, и ожидание смертельной опасности, я сейчас, пожалуй, не припомню в моей жизни. Вот тогда и занялась огнём боль в моей правой ладони…
До событий на Даманском, которые эхом прокатились затем по всей нашей границе с Китаем оставался ровно год. Но об этом – никто ещё не знал.

01 – 03 ноября 2013


Приманка для грызунов


На заставу имени Григория Мезенцева, где я служил старшиной, приехал гражданский человек, командированный к нам по линии районной санэпидстанции травить грызунов. Крыс, правда, я не видел ни разу, не было никаких следов их присутствия на заставе, но мыши водились… Вот для них он и привёз расфасованную и завёрнутую в небольшие бумажные пакетики приманку и принялся рассовывать её в складских помещениях по углам. 
Это был сухощавый человек невысокого роста, очень заметно сутулившийся, крикливо выраженной еврейской внешности. К нам его привезли на “газике” с заставы Джаманчи?, а далее мы должны были отправить его на заставу Майбула?к, уже на нашей машине. Так, на перекладных, он за несколько дней объезжал неторопливо все заставы нашего отряда, справляя свои санитарные обязанности. Где-то обедал или ужинал, где-то ночевал и завтракал… 
Когда приезжий вышел из машины, меня удивил его тяжёлый чемодан с отравой, который он цепко тащил, неестественно изогнувшись. Чемодан был порядочных размеров и такой же чёрный, как пиджак его хозяина, засаленный в степных разъездах, как его курчавые волосы, уже заметно тронутые проседью, как щетина, выбившаяся за дни поездки по отряду. Грубый, фанерный чемодан, с ободранными до бело-грязного дерева углами, будто углы эти были обгрызены в ночное время мышами в отместку этому человеку за то, что он ездит и травит их…
Пакетики он как-то скуповато доставал, однако, не из чемодана, а из брезентовой сумки, ремень которой был перекинут через плечо по диагонали туловища. Наверное, он пополнял её из чемодана после каждой раскладки, подумалось мне. Когда мы обошли склады, он, убедившись, что мы одни, потупил глаза и жалобно, чуть не плача обратился ко мне с просьбой: 
– Старшина, у меня брат родной в Урджа?ре умирает от туберкулёза… Врачи предписали кормить его гречневой кашей… А где её возьмёшь?.. Ты не мог бы дать мне пару килограммов гречи?..
И тут он посмотрел на меня глазами, полными слёз и глубокой скорби. Я вздрогнул от сочувствия и жалости. Как же не дать!? Я рад был дать и больше, только это невозможно. А пару-то кило как-нибудь спишу. Недодам повару несколько раз граммов по триста и всё; солдаты даже не почувствуют…
Свернул я из плотной упаковочной бумаги кулёк и нагрузил в него гречи. Рассыпаясь в благодарностях, он тщательно завернул края кулька, закупорил крупу, и стал убирать в чемодан, суетливо загораживая его собою, своим распахнутым пиджаком. Но, втискивая с усилием под крышку пакет, замешкался; и я успел разглядеть, что чемодан был уже битком набит такими же свёртками… 
Наша четырнадцатая застава была на линии отряда предпоследней.

19 ноября 2013


И сердце затрепетало


На протяжении более двух десятков лет горожанин-брат пытался привить старшей деревенской сестре веру в Бога. И разговоры вёл разные деликатные, и книги доступного содержания дарил (сестра очень любила книги читать) – всё тщетно. Огорчённый, разочарованный – отступился. Правду, видимо, говорят: в церковь танком – не затащишь.
Хозяйство у сестры с мужем было крепкое. Жили хорошо. Дочь, правда, никак у них не могла выйти замуж: работала в городе на женской фабрике, где там мужика найдёшь?.. Но как-то исхитрилась родила мальчика, и он рос без отца, но в деревне – под надёжным приглядом деда и бабки. Славным рос мальчиком, ухоженным. Как-то незаметно и таинственно перетекали в его душу и трудолюбие, и исполнительность, и порядочность деда с бабкой, и доброта их с отзывчивостью, ну и все остальные качества, которые со временем стали очень даже заметны на фоне сорвиголовых его сверстников. И сложен он был физически хорошо, и на лицо симпатичным, его даже в школе девчонки впоследствии красавчиком прозвали… 
И вдруг мать его погибла страшной смертью – сгорела заживо, ребёнок остался сиротой. Семидесятилетний отец не вынес столь трагической смерти дочери, заболел и вскоре умер. Бабушке, она была на восемь лет моложе мужа, пришлось одной воспитывать внука. Оформили опекунство, назначили сироте пенсию. От свалившегося на неё горя женщина и сама была бы рада умереть, да кто же без неё поставит парнишку на ноги? Внуком и держалась теперь только на этом свете. Постарела в одногодье, согнулась коромыслом.
Внук помогал ей по хозяйству во всём, в дурную компанию не попал, поганым привычкам не научился. Бабушка уговаривала его, что заботиться о нём некому, раз ни отца, ни матери нет, надо самому жизнь свою обустраивать, а сама дохнуть на него не смела, заботилась, берегла. Он – чуткий мальчик – внимание бабушкино ценил и старался ничем старушку не огорчать.
Окончил среднюю школу, поступил в колледж, три года отучился, получил хорошую профессию современную, что-то с электроникой связано. И сразу же его забрали в армию. Как бабушка за него переживала: на юг страны угодил, горячие точки рядом; но год положенный отслужил благополучно. Вернулся. Она дух перевела с облегчением. А он уехал в город, хотел учиться дальше, на высшее образование замахнулся, да не успел уже с документами в этот год… Пришлось устроиться на работу, снимать комнату.
Бабушка телевизор смотрит – какая жизнь в городе!.. И страшно ей за внука, и опасность на каждом шагу подстерегает, и искушений сколько, способных сбить парня с пути… А какие товарищи окажутся вокруг парня? И вот теперь затрепетало молитвенно сердце старушки от страха за судьбу внука. И без разговоров уверовала она в Бога, слёзно моля Его каждый вечер перед сном – сохранить её невинное и чистое дитя!..
 
05, 17 декабря 2013


Хобби генерала 


Нина Георгиевна – не крещёная. Но “крёстная” у неё была: женщина, которая в сентябре 1938 года несла её из родильного на руках до дома. Это Анна Алексеевна, подруга матери, вот её Нина и называла крёстной.
У этой Анны Алексеевны имелись три сестры: Мария, Нина (которая училась вместе с отцом Нины Георгиевны), Шура, и брат Борис. Наиболее интересной из них оказалась судьба Бориса.
Отец их, Алексей (отчество не удержалось в памяти Нины Георгиевны) Жилин был управляющим банка в Глазове. Человек очень строгий, требовательный и жёсткий; да другой, наверное, и не смог бы подняться до такой должности. А мать, Анна Николаевна, добрая заботливая женщина, была белошвейкой. И не просто белошвейкой, а шила разные изысканные и удивительные вещи для людей знатных и богатых. Хобби, как бы сказали сегодня, было у неё такое.
Борису исполнилось, видимо, лет этак около четырнадцати, когда он, расшалившись, разбил нечаянно очень дорогую и необыкновенно красивую люстру из хрусталя. Зная строгость отца, мальчик так испугался, что ничего другого не придумал, как убежать из дома...
Не известны ни детали его биографии после побега, ни их последствия, но только оказался он на фронтах Первой мировой войны, которую вела Австро-Венгрия против России. Видимо, он стал сыном полка, каковых в Великую Отечественную было уже много в русской армии.
Какие перипетии судьбы он прошёл после революции – тоже неведомо, но начало Великой Отечественной войны Борис Алексеевич Жилин встретил в высоком воинском звании. Прошёл всю войну, получил звание генерал-майора инженерных войск, из Германии вернулся с Победой и с богатыми трофеями, служил в армии до пенсии.
Трофеями он был обязан своей жене. Состояли они преимущественно из дорогих ковров. Почему-то женская её душа прельстилась именно коврами. И тут она уж постаралась, прикрываясь высоким положением мужа. Трофеи тогда на правах победителя везли все, кто мог, естественно. В конце концов, немцы из России вывезли несравненно больше…
Эти фашистские ковры, скатанные в рулоны, стояли в московской генеральской квартире. С годами их ела ненасытная моль, они портились, пропадали потихоньку, но скаредная жена генерала Жилина делиться коврами не желала ни с кем. Она была при генерале, как маршал, только жадная. А детей у них, по неизвестной причине, не было.
Сёстры Бориса Алексеевича, Нина и Шура, ещё до войны обосновались в Ленинграде (Нина прошла там всю войну, – по запомнившимся разговорам – кажется, была даже в роли комиссара среди морских пехотинцев, и чуть ли не на Синявинских высотах под Ленинградом, где до сих пор добровольцы собирают человеческие кости и разбитые черепа в болотной земле, нашпигованной до невозможности металлом войны), она знала цену подлинному, а другие сёстры генеральским  коврам немножко завидовали…
Но пришёл час и в конце 1960-х годов генерал Борис Алексеевич Жилин умер.
Одной из сестёр генерала, Анне Алексеевне – крёстной Нины Георгиевны – вдова генерала подарила на память генеральскую палку, трость. Ковёр, видимо, по-прежнему пожалела, а палку отдала.
А между тем, эта палка была исторически дороже всех побитых молью фашистских ковров вместе взятых. Её генералу преподнесли к юбилею, она была изготовлена из ценных пород древесины и украшена на всю длину серебряными ромбиками, и на каждом ромбике с замысловатой гравировкой значилось название города, который генерал освобождал в ходе войны…
Нина Георгиевна видела генерала Жилина только один раз, когда он был уже на пенсии. Её представила брату Анна Алексеевна: вот-де крестница моя, тоже родом из нашего с тобой Глазова. Генерал посмотрел с большим удивлением и любопытством на землячку Нину Георгиевну, на её трёхлетнюю дочку Леночку, открыл свой объёмный кожаный портфель, похожий на небольшой чемоданчик, извлёк из него тюбетейку, роскошно и ярко расшитую шёлком, и надел девочке на головку. Тюбетейки были в моде.
После крёстная сказала Нине Георгиевне, что генерал сам вышивает эти тюбетейки, это у него увлечение такое – вышивать салфетки, даже наволочки, и получить от него подобный подарок – великая честь. А научился он этому ещё в детстве от любимой матушки-белошвейки.

09 января 2014


Роковые пуговицы


Алёша Назаров – троюродный брат Нины Георгиевны. 
Она показала мне фотографию этого юноши – очень красивый. Очень! Весь светится обаянием и каким-то прямо-таки дворянским благородством.
Его мать, Татьяна Юрьевна (девичья фамилия Головня), чей отец до революции занимал высокую должность в мукомольной промышленности России, сразу после выпускных экзаменов отправила Алёшу из Москвы на отдых в Удмуртию, в город Можгу?, где жила сестра её матери, тётка. И вдруг – война в эти дни. Гитлер напал на Советский Союз.
Брат Татьяны Юрьевны звонит ей по телефону из Нижнего Новгорода (тогда города Горького), он там работал военкомом, и говорит: “Таня, война эта будет очень долгой и тяжёлой… Срочно пришли ко мне Алёшу. Срочно! Я его здесь прикрою!”
Алёша тут же из Можги вернулся в Москву. Мать передаёт ему слова своего брата. Алёша возмущён: “Если все начнут прятаться, кто будет защищать Родину?!” Вопреки воле родичей, он пошёл в военкомат и записался добровольцем. Восемнадцати Алёше ещё не было, но коли образование среднее, его тут же определили на учёбу в офицерское училище. 
Проучился он только три месяца. Немцы напористо подходили к Москве, уже торжествовали, предвкушая её взятие, а наша армия в эти тяжёлые дни находилась ещё в самом плачевном состоянии… Положение многим уже казалось безнадёжным… Атмосфера самых тревожных и мрачных ожиданий окутала в эти дни всех и всё. 
Сегодня доступна для просмотра немецкая хроника первых недель войны. Наши солдаты, растерянные, жалкие, оборванные, надломленные, голодные, не имеющие ни продовольствия, ни оружия, ни боеприпасов, замороченные пропагандой советской и деморализованные мощной лавиной фашисткой хорошо организованной военной силы, сдаются в плен беспомощным потоком, не имея представления о том, что происходит реально на широком фронте событий, но чувствуя себя обманутыми и брошенными. 
А в глазах тускло светится одно тоскливое и беспомощное желание – выжить. Потому что в этой грязной, небритой, изголодавшейся и затасканной телесной оболочке кроется молодая, неопытная, зачастую ещё наивная, но уже жестоко обманутая жизнь…
На защиту столицы были собраны и брошены все имеющиеся силы. Курсантов-москвичей, перед отправкой на передовую, отпустили на три часа из части, побывать дома. Стоял октябрь. Алёша появился дома в новой, только что полученной со склада, ещё не разгладившейся на нём шинели, на которой не было ни одной пуговицы, они все лежали в кармане, пришивать их предстояло самому.
Любящая и заботливая мама, для которой приход сына домой оказалось совершенно неожиданным, не знала, куда его посадить, чем накормить, а времени на побывку оставались уже минуты… 
Наспех пришила ему на шинель пуговицы. 
Прощались. Сердце материнское буквально разрывалось от тоски… Саму её мелко трясло…

*   *   *

Фашистская пуля сразила Алёшу в первом же бою…
После Татьяна Юрьевна узнала о народном поверье, что, провожая сына на войну, нельзя было матери пришивать пуговицы на шинель. И она поверила, что не пришей она эти злосчастные пуговицы, сын бы остался жив. До конца своей жизни Татьяна Юрьевна “рвала” роковые пуговицы с шинели сына. И всё корила себя, корила за то, что единственного сына своими руками отдала в руки смерти…
Впоследствии часто вспоминала Алёшины слова: “Если все начнут прятаться, кто будет защищать Родину?!” И думала с горечью о том, что после войны Родина эта попала в руки как раз тех, кто сумел спрятаться от войны…

02 февраля 2014


Между двумя словами


Уже в нескольких странах Южной Америки довелось побывать Славе за последние годы. На этот раз он полетел в отпуск на Кубу, где провёл весь январь 2014 года. В поездке по Острову свободы сопровождал его бывший военный лётчик, который когда-то учился в Советском Союзе летать на наших самолётах и хорошо знал русский язык.
В какой-то момент оказались они на одном из островов северного побережья, где кроме единственного бара ничего не было. А предстояло здесь заночевать. От тоски с ума сойдёшь. “Скучно здесь”, – сказал лётчик, зевая, и предложил “перепрыгнуть через дамбу”, что означало переехать бухту по двадцатикилометровой дамбе на остров меньшей площади, но где курортная жизнь поразнообразней и повеселее. 
Однако было предупреждение, что с севера надвигается шторм. Лётчик, всматриваясь в уходящую в море дамбу, оценивал ситуацию, степень волнения морского массива. И принял решение – ехать. Каких-то полчаса на дорогу. Успеют проскочить. А был ливень.
Уселись они в полицейский УАЗ-469 советского производства ещё тыща девятьсот семидесятых годов, салон которого был покрыт изрядно поистрепавшимся брезентом, и девушка-полицейский повезла их по дамбе. На небогатой Кубе нередко можно увидеть девушек в полицейской форме, служба престижная, хорошо оплачиваемая, и устроиться на подобную работу желают многие.
Уже стемнело. Сумерки в тех местах наступают в шесть часов вечера и – мгновенно всё окутывает вязкая тропическая ночь. Дамба была такой ширины, чтоб две машины при встрече могли всё-таки разъехаться. Обстановка оказалась действительно сносная. Но чем дальше они уходили от берега в море, тем сильнее становилось волнение, усиливался ветер, шторм заметно крепчал, пенистые волны уже перехлёстывали через дамбу. В лучах автомобильных фар зрелище было и завораживающим и страшным. 
Вскоре порывы ветра уже едва не сносили УАЗ с дамбы, а грозные валы в любое мгновение готовы были слизнуть этот ничтожный автомобиль вместе с пассажирами в тёмное бушующее море. Кое-как ползли на второй передаче, отчего старый УАЗ ко всему скоро ещё и перегрелся.
Они старались не показывать друг перед другом тот ужас, который каждый испытывал внутри себя в эти минуты: присутствие смерти ощущалось слишком явно, она паслась где-то рядом… Сердце Славы сжала невольная тоска, что возможно здесь ему предстоит так глупо и бездарно расстаться с жизнью… Так глупо… И первая его мысль в этот миг (а может, и последняя) была о маме. Старенькой больной маме, у которой не осталось уже больше никого, кроме него, единственного сына...
– У меня, между прочим, через две недели бракосочетание, – поделилась неожиданно девушка, и с горьким сожалением добавила: – Зачем я полезла в это дерьмо?..
Её возраст можно было определить между двадцатью пятью – тридцатью годами. 
– Ты уже спала с женихом? – очень серьёзным и искренним тоном поинтересовался лётчик.
– В том-то и дело, что не спала, – призналась девушка с привкусом смертельной тоски от этой неотвратимой опасности.
– Безгрешная ещё! – проговорил бывший лётчик с восхищением и надеждой. – Спасай тогда нас, Ангел, из этого дерьма! 
Движение шло против ветра, и местами машину ощутимо отбрасывало назад, только каким-то, наверное, чудом Божьим она удерживалась ещё на дамбе. И невозможно было определить, сколько они отъехали от берега и сколько им оставалось до другого…

*   *   *

Люди с берега заметили фары их автомобиля, и решили, что в такой шторм решиться на езду по дамбе могут только очень уставшие от жизни.
Наконец луч света выхватил щит с цитатой Фиделя Кастро…
Это был берег! Они были спасены! Два часа невероятного ужаса остались позади. Но успокоение не наступало…
А в это время Славина мама впервые за все его поездки за океан переживала непонятный для неё беспричинный ужас. Сердце говорило ей: что-то случилось с сыном. Она металась по квартире и не могла найти места.


Из машины они вывалились совершенно обессиленные. Единственное, на что хватало сил – попросить пить.
Никогда Слава не звонил из-за океана в Россию. Никогда. А теперь нашёл возможность сделать это. Он произнёс только одну фразу: “Мама, у меня всё в порядке!”
После этих слов Лидия Романовна сразу успокоилась, а затем долго недоумевала: как они почувствовали состояние друг друга за такие тысячи километров?
А я, выслушав этот рассказ подумал: “Мама – это первое наше слово, мама – это и последнее наше слово. И вся жизнь человека – между этими двумя словами!”

07 февраля 2014


Сон


Мне сегодня сон приснился, под впечатлением – всё утро была, потом за работой отвлеклась. Но теперь хочу сон этот описать.
Будто я в монастыре, в келье старца, или в приёмной – небольшой комнате. И настроение такое собранное и возвышенное. Старец сидит на скамье, людей принимает. Народу немного, вдоль стен на лавках сидят. Я подхожу, на колени встала, он меня за руку взял, говорит, проси, чего желала бы. Я о себе прошу, а слёзы ему на руку капают. Второй раз говорит, проси. Я о детях прошу и просьбу свою слезами на руке его пишу, в руке у меня вроде пёрышко. В третий раз спрашивает: какие беды у тебя? Я о вере прошу. Он тогда благословил, подталкивает меня и говорит, иди – молись. Я обратно на лавку села. Справа от меня тёмненькая стена, вверху небольшое окошечко, напротив икона со святыми. Сижу, смотрю на икону и думаю, что за старец, и пытаюсь прочесть над иконой название монастыря и имя игумена. И тут вижу: старец медленно падает к стене, под окошко, и люди его обступили, а он захрипел немного, вроде, умирает. Побежали за игуменом. Тот пришёл, народ расступился, а старца нет, только его одеяние лежит крестом: рукава в стороны раскинуты, сверху капюшон (соображаю: схимник), подол к стене расправлен. Игумен наклонился поднять одеяние, а оно рассыпалось в прах. Я на колени встала, приложилась к месту, где одеяние лежало, смотрю, а на стене след, как от пламени, и чёткие края обозначены, хоть пламени и не было. Руку приложила – горячая ещё стена. Я тогда и к стене приложилась губами и вижу, где огонь прошел – капли выступают, растут, вниз начинают скользить, а за ними след остаётся – смывают масляную краску. Под краской вроде фреска – очертания черепа, приглушённые, в серых тонах, потом и это изображение смывается, а под ним снова вроде фрески – молящиеся люди на коленях, смотрят в небо и руки тянут. Ещё пригорок, и на нём храм с высо-окой красивой колокольней. Их очертания начинают сглаживаться, оплывать, соединяться – и получается, что всё строение как будто накрыто золотой тканью, или даже золотым колпаком. А дальше – снова храм с колокольней... Тут я пришла в себя и долго вспоминала детали, не в силах окончательно проснуться.
Так и не знаю, что за старец. А когда работала в “Панагии”, мне во сне привиделось, что меня в пещере благословляет старец, – так я точно знала, что это преподобный Иов Печерский, я тогда стала ему молиться. В той пещере и Ася была, я её не видела, но знала, что она рядом.
Храни нас всех Господь!

28 февраля 2014


Гинекология


Приём в частном гинекологическом кабинете стоил на тот момент одну тысячу рублей. Недёшево, но коли речь идёт о здоровье, торговаться не принято. На этом всё и построено. Говорили, что клиника очень достойная. А молодой женщине нужно было проверить своё здоровье. Врач, обаятельная и приветливая женщина лет сорока, долго и тщательно осматривала её, озабоченно издавала, не размыкая губ, протяжные звуки про себя, навлекая этим на свою пациентку всё бо?льшую тревогу.
Потом успокоила: “Страшного пока ничего нет, но вам обязательно надо пройти укрепляющий курс лечения и побыть какое-то время под наблюдением…” Это “пока”, произнесённое в устах врача с особой интонацией как-то уж очень настораживало, ибо угадывался в нём какой-то тайный подтекст…
И с этого дня пошло: анализы, обследования, анализы, обследования, назначение одного курса лечения, другого: и то надо подлечить и другое оказалось не в порядке и третье вызывает подозрение… Гинекология – система сложная. Эти обследования, лечение, наблюдение, “укрепления”, профилактика бесплодия тянулись целых два года. Молодая женщина готовилась выйти замуж, но за это время надломилась. Ей было ужасно горько, что к двадцати трём годам она такая вся больная. Делиться с кем-то своими интимными проблемами желания не было. И она таила их в своей душе. Но тайна эта была мучительной. Да и какие тысячи рублей улетели за это время…
И однажды она сама не заметила, как разоткровенничалась с матерью, с кем же ещё-то?..
Сорокачетырёхлетняя мама выслушала её, задумалась и говорит, что знает одного очень опытного врача-гинеколога, которая работает в больнице, оперирующая, но раз в неделю ведёт платный приём в поликлинике. Надо показаться ей. Что скажет она.
Дочь была послушной и записалась на приём, он стоил здесь, как оказалось, не тысячу рублей, а всего шестьсот.
Врач внимательно осмотрела молодую женщину и сказала ей: “Вы зачем ко мне пришли? –  и ободряюще улыбаясь, добавила: – Вы совершенно здоровы! У вас всё в порядке!..”

14 апреля 2014


Как продать душу...


Краевая библиотека. В зал каталогов пришли две девушки. На них была броская, но чрезмерно мрачная одежда. Плотная чёрная косметика на выбеленных лицах, жутковатые серебряные украшения с черепами и гробиками привлекали к ним внимание как-то по-особенному. Духом ужаса веяло от этих хрупких на вид особ. Говорят, что это представители го?тов, молодёжной субкультуры.
И спрашивают эти посетительницы библиотекаря, обслуживающего каталожный зал:
– У вас есть книжка “Как продать душу”?
Сотрудница эта работала здесь недавно, она посмотрела на пришедших девушек оценивающе, иронически поджала губки и со своей “деревенской” прямотой говорит:
– Я вам найду. Только вы на себя посмотрите, кому ваши душонки-то нужны…

14 апреля 2014


Забойщик


Один из четырёх сыновей старика Павла Ильича – Стёпка – работал забойщиком скота: бригадой из трёх человек ездили по деревням края, покупали по выгодной цене у крестьян бычков, тёлок, коров, свиней… Расплачивались сразу. Тут же забивали, разделывали и увозили мясо в город на продажу. 
Был Стёпка роста невысокого, коренаст, мускулист, тело, как литое.
У Павла Ильича долго не складывались отношения с младшим сыном. Нередко дело доходило до скандалов и даже до рукоприкладства: сначала со стороны отца, а после уже исключительно со стороны сына. 
После армии сын остепенился. Перепробовал несколько работ: специальности никакой не было. Теперь вот уже года два зарабатывал на забое скота, и очень даже неплохо зарабатывал. Дело шло хорошо. В городе снимал комнатку. Жениться не торопился. Копил деньги на машину.
Иногда на два-три дня появлялся в родной деревне. Помогал родителям по дому, по хозяйству. Старшие сыновья и дочь старика жили отдельно от родителей, своими семьями. Стёпка у родителей отдыхал, расслаблялся, ходил на рыбалку. Выпивал. Случалось, и крепко. И в такие моменты старика Павла преследовала навязчивая мысль, что однажды этот кругломордый крепыш выхватит из-под одежды свой страшный нож и разделает им отца. Пару раз старику довелось видеть, как Стёпка крепкого, здорового и симпатичного бычка за какой-то час превращал в груду парного мяса.   

19 июля 2014


Реквием по любви 
 (Воспоминанья друга-художника)

– Дяденька, а что такое реквием? – поинтересовался мальчик.
   – Плач по умершим, дитя моё. Но это плач особенный, торжественный, песнопение такое, – ответили мальчику.

Женщина она была совсем незаметная. На первый взгляд – ничего особенного, роста невысокого, грудастая, и оттого казалось, что предрасположена к полноте, носила какие-то, на мой взгляд, несуразно широкие серые брюки… Ну, совершенно не привлекала моего внимания. Моего, про других сказать ничего не могу…
 Я даже не знал, кем она работала у нас в Доме художника. Просто виделись, когда я там бывал, при встречах здоровались нейтрально.
Однажды в районном городе Н. случилось общее для нас мероприятие, очень утомительная, долгая и напряжённая дневная работа закончилась застольем, и мы с нею – случайно или нет, не знаю – оказались за дальним краем стола рядом, нога к ноге.
Компания большая, шумная, выпивают, разговаривают... Какие-то крикливые самонадеянные местные поэты стишки читают. И я, понимаешь, соблазнился: ножку ей погладил под столом. Не отдёрнула… Через какое-то время я уже ей коленочко ладонью нежно обхватил и чуточку повыше. Чувствую, колено круглое, тело упругое, ядрёное, молодое… “Как-кая женщина!” – восклицаю с неподдельным и неожиданным для себя восхищеньем, припав на мгновенье к её ушку. Она засмущалась, но чувствую, отзывается… Ей моё восхищение нравится.
Короче, часа через два мы уже целовались в общем умывальнике этой провинциальной гостиницы (этаж наш был общежитского типа). А там такая грудь! Не грудь – ядерная бомба!.. В превосходном смысле. Был я в неописуемом восторге. Женщина бальзаковского возраста – всё при ней! И она позволила мне поцеловать её прямо в сосок, не сопротивлялась, только твердила, сдаваясь: “Нельзя, Владимир Александрович, не надо! Нельзя…”
Больше там ничего у нас не было, но началось всё с этого… Правда, сходились мы трудно, увиделись в следующий раз только через полгода. А дальше стали встречаться часто… И ещё через полгода её было не узнать – преобразилась моя муза. 
Брюки она сменила на юбочку, а там такие восхитительные ножки открылись, резные, они не длинные были, но очень пропорциональные, как художник я это сразу оценил – золотое сечение. Бывало даже, идёшь с нею по улице, приотстанешь немного и сзади любуешься… Ну, и другие были явные и неявные (тайные) достоинства. И я ей говорил о них, но рисовать себя в обнажённом виде она не позволяла. А фигурка – волшебство! Очень женственная! Афродита, одним словом.
Полюбил я её безумно. Человек я был одинокий. В квартирке своей маленькой почти не жил. Встречались в моей мастерской. Она для меня – стала лучшей женщиной в мире. Украшением мира. Да и характерами мы совпали. Стихи ей готов был писать, но вот не дано мне такого таланта… 
И она, вижу, засияла вся, как может сиять женщина, которая понимает, что её любят. Именно женщиной себя почувствовала. Такое преображение в ней, естественно, многие увидели, не я один. И мужики, которые прежде, кажется, её не замечали, стали на мою нимфу внимание обращать. Ведь как это бывает: когда женщина сияет как бесценный бриллиант – на это невозможно не обратить внимания. Слышал такую поговорку в народе: когда с женщины не сводят глаз, она хорошеет на глазах. 
Впоследствии это и сгубило нашу любовь. 
Поэт сказал:

О, как убийственно мы любим! 
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!..

Сам виноват… Очень жалею, что так и не нарисовал. А ведь она для меня за эти годы, не поверишь – стала целой эпохой! Берегу теперь образ в душе, вижу, а нарисовать её не могу. Надо, чтоб непременно с натуры, а иначе получится, чувствую, фальшивый образ, красивая ложь.
 
26 июля 2014


Справка о нашем здоровье


Мальчику одиннадцать лет. Мальчик очень любит свою маму, и мама очень любит мальчика. Он же сыночек её, единственный. Но мама второй раз вышла замуж, а новому мужу не надо мальчика, так бывает, ведь он ему чужой. А мама и нового мужа тоже любит, ведь женщине одной ужасно плохо.
Живут они в микрорайоне Нагорный. И мама, не видя другого выхода, пристроила сына к бабушке, к маме своей. А бабушка живёт в микрорайоне Садовый. На противоположной стороне города. А город огромный. И в школу мальчик теперь ходит за три остановки от бабушки. Вернее, не ходит, а ездит, у мальчика проездной. Зачем ему ходить два километра пешком, мало ли что может быть... 
Мальчик хороший, любознательный, учится прилежно, добрый и очень доверчивый, ведь бабушка любит внука и вкладывает в него всю свою мудрую душу.
Бабушка ещё не очень старая, у неё даже мама жива, вот она-то, правда, очень старенькая. Живёт на Украине. Мальчику она, значит, прабабушка. У многих детей и бабушек-то нет, а мальчику хорошо: у него даже прабабушка есть.
Но на Украине началась война, и прабабушка от этого заболела, у неё стресс от переживаний, и она заболела. И тогда бабушка мальчика поехала на Украину к больной его прабабушке, к маме своей, поухаживать за ней и подлечить. И теперь мальчик временно вынужден был ездить в школу снова с Нагорного, а из школы – обратно в Нагорный. Это очень далеко. Почти целый час надо ехать на автобусе, а иногда и дольше, если пробки на дорогах. Ведь метро в нашем городе нет, хотя он и миллионный.
Сегодня день какой-то неудачный выдался для мальчика. Сразу после занятий он хотел позвонить маме, она очень строго наказывала ему, чтоб звонил ей после окончания занятий, как поедет домой. Он и хотел позвонить, да телефон оказался разряженным, вчера вечером он забыл его зарядить (дети в его возрасте о многом забывают, даже при очень хорошей памяти), а мама забыла ему подсказать. У неё и без того дел полно, да  к тому же ещё и новый муж…
Мальчик сел в автобус, и когда подошла кондуктор, он хотел показать ей свой проездной билет, но проездного в кармане куртки не оказалось. Мальчик проверил все карманы и ранец – нет проездного. Где он мог его потерять, куда проездной делся, мальчик не знал. Может, украли, однажды такое уже было. А может, потерял. Денег на проезд у него не имелось. И кондуктор мальчика из автобуса высадила.
Следующий автобус пришлось ждать долго, а был дождик. Но когда автобус пришёл, всё повторилось – кондуктор мальчика высадила. А дождик никак не хотел униматься, всё шёл и шёл, нудно так моросил. Но когда пришёл третий автобус, мальчика снова высадили. Он был очень застенчивый мальчик, и попросить денег ни у кого не посмел. Он был доверчивый и застенчивый, такой возраст – одиннадцать лет, просить очень совестно…
Мальчик понял, что уехать на автобусе ему не удастся, он заплакал от обиды и пошёл пешком в Нагорный. Он шёл и плакал, и никто его не остановил и не спросил, почему он плачет. Он шёл под осенним дождём несколько часов и промок до последней нитки. 
А в это время его мама сходила с ума, не ведая, где ребёнок и что с ним, телефон не отвечает. Она же не знала, что телефон её сына разрядился, она не знала, что мальчик потерял (или всё-таки украли?) проездной, она не знала, что он потратил все карманные деньги, и у него нет тринадцати рублей на проезд в автобусе. Так уж в этот день всё сошлось…
У нас много разных правозащитных организаций, которые занимаются проблемами детей, у нас в крае есть даже свой, специальный уполномоченный по правам ребёнка, есть уполномоченный по правам человека…
Кондукторы у нас хорошие. Мне молодые больше нравятся: они бегут по автобусу, глянут, видят – проездной у тебя, и дальше бегут. И среди женщин после сорока много хороших кондукторов. Но именно в этом (простите, климактерическом) возрасте встречаются (Редко. Редко!) настоящие собаки, хуже и злее кавказских и среднеазиатских овчарок. 
Такую, когда она видит проездной, аж передёргивает всю, как будто за провоз тебя в автобусе по проездному она платит из своего кошелька.  А когда человека передёргивает целый день, к вечеру он становится ещё злее. Такая даже в середине месяца обязательно посмотрит, прочитает, на текущий ли месяц твой проездной, как будто ты полмесяца всё ещё ездишь по проездному прошлого месяца, и до сего момента тебя ещё никто в этом не уличил. А она вот сейчас, пожалуйста, разоблачит… Эх, досада: проездной-то действительный… И ведь обязательно сверит, твоя ли фотография в документе. Да такая, будь возможность, готова и отпечатки пальцев взять…
Случается, у человека нет денег на проезд, ну нет и всё, время такое, что одни не знают, куда свои деньги ещё вложить, потому что большие вложения приносят большие деньги, и их куда-то же надо пристраивать; а у других людей, бывает, в какие-то дни и хлеба не на что купить, и проехать не на что. А ехать надо, нужда гонит…
Не раз приходилось видеть, когда подобная “овчарка” набрасывается на безбилетную жертву и выгоняет её из автобуса. Иногда жалкое состояние человека нетрудно увидеть, надо только сердце включить. Ведь когда очевидно, что человек несостоятельный, загнанный жизнью в угол, так можно, думаю, и милосердие проявить, оно же даром даётся нам, бери, сколько хочешь. Пару раз мне доводилось оплачивать проезд таким людям, ведь каждый может оказаться в подобном безденежном положении.
Но особенно больно видеть, когда жертвой кондукторского долга, жертвой кондукторской агрессии становятся дети. Два чувства обуревают меня в такие моменты: Первое – кондуктор, не будь сволочью, ребёнок же перед тобой, ребёнок! Он ещё не зарабатывает. Сделай вид, что ты его не заметила, Бог тебе воздаст. Второе – если бы государство (в лице наших “любимых” депутатов) не было такой же… (ой, чуть не сказал то же слово), оно давно бы сделало для детей хотя бы лет до двенадцати-тринадцати бесплатный проезд в транспорте. Дети (пусть и высокопарно прозвучит, но) – это же будущее Отечества.
А мальчик за эти несколько часов дошёл до Нагорного,  добрался благополучно до дома, но промокший и продрогший. Сейчас он лежит болеет, у него в тяжёлой форме бронхит.
Эту дикую историю я услышал из уст очень уважаемой женщины, в прошлом учительницы, соседки бабушки мальчика, вернувшейся с Украины. Она, соседка, была до глубины души возмущена и бессердечностью тех кондукторов, и чёрствостью, глухотой и слепотой пассажиров.
“Даже в войну такого не было!” – сказала она горестно, и как справку выдала нам всем, справку о нашем нравственном здоровье!

18 сентября 2014


Защитник Белого Дома


Девушка по имени Изабелла внушала настойчиво Владу, любителю путешествий, чтоб непременно побывал на этих островах и своими глазами увидел там земной рай. Сама королева Нидерландов ездит сюда отдыхать. Это же о чём-то говорит?! 
Карибское море, недалеко от Венесуэльского залива. Один остров называется Кюрасао, а другой Аруба. Между прочим, попасть на эти острова не так-то просто… Визу получить проблема. А Влада даже персонально пригласили, чтоб показать стороннику марксизма, как живут бывшие колонии, чтоб не ругал он в своих книжках капитализм… 
Трёхнедельное проживание и содержание оплатил ему спонсор, а перелёт туда-обратно за свой счёт – сто десять тысяч рублей, годовая без малого пенсия его матери...
Когда, наконец-то, длительная процедура оформления документов завершилась, Влад узнал, что по прибытии на острова гидом у него будет господин Гребешков, между прочим, русский эмигрант, который встретит его в аэропорту Кюрасао. 
Узнав об этом, Влад в недоумении долго хмыкал про себя, повторяя удивленно: “Господин Гребешков… Русский эмигрант… Хм?”. 
Что-то знакомое… Гребешков. Гребешков. 
“Да уж не тот ли это Гребешков?..” – осенило его. 
Особенно этот вопрос не давал ему покоя уже в самолёте, когда до встречи с Гребешковым оставались считанные часы. Память невольно уносила его в исторический кровавый позор октября 1993 года, когда президент страны Горис Дельцин и налипшие вокруг него приближённые расстреляли в столице Парламент. Парламент своей страны и его защитников! Народ, по сути, расстреляли… “Если несогласных расстреливают, то какая же это демократия?” – думалось теперь Владу.
В один из вечеров того далёкого октября Влад зашёл “на огонёк”, обменяться мнениями, к своей хорошей знакомой, Эмилии Ма?ркусовне, с которой они были друзьями. По натуре она тоже была правдолюбец, да к тому же – и боец. Когда-то работала в школе, преподавала там английский язык, но стала биться за правду и её из школы потихоньку выдавили, после чего работала в милиции. Это теперь она семидесятивосьмилетняя пенсионерка, а тогда двадцать лет назад, она была ещё энергичная и лёгкая на подъём женщина крутого, жёсткого и прямолинейного характера, которая в споре могла запросто назвать Влада “сраным интеллигентом”, если точки зрения их не совпадали. Отец её был генералом, работал ещё при Сталине, но с Хрущёвым не поладил, попал в опалу и уехал в Северную Корею, где дожил свою жизнь с почётом. Там он похоронен, там ему поставлен памятник благодарными корейцами. И дочь каждое лето, пока генерал был жив, ездила к нему в гости… 
В те октябрьские дни разговоров только и было кругом, что о событиях в столице. А у Эмилии Маркусовны между тем дочь, Лида, уехала в столицу, и где она теперь, что с нею – ничего не было известно. Библиотекарша уехала защищать Белый Дом. Смешно. Авантюристка. Это мамочка так иронизировала. А на самом деле у неё на сердце – кошки когти с треском точили. Влад по-товарищески пытался её успокоить в этот вечер.
И тут происходит невероятное: заскрежетал дверной замок, и в квартире появляется Лида. Осунувшаяся, какая-то вся неприбранная, насторожённая, мгновенно наполнившая пространство квартиры флюидами опасности. Первым её вопросом было: “У нас никого нет?” Влада это, естественно, не касалось, свой человек. “Нет никого…” – проговорила перепуганная мать, вставая со своего стула с тревожным предчувствием. “Это хорошо! – выдохнула с облегчением Лида, не включая в прихожей свет, и добавила приказным тоном кому-то сзади неё: – Закрывай дверь на замок!”
Только теперь они обратили внимание, что за спиной Лиды в прихожей  стоит высокий белокурый мужчина статного телосложения.
Это и был русский офицер Гребешков, майор, но – в гражданском платье, по возрасту чуть более за тридцать лет. Он и его солдаты отказались тогда идти на штурм Белого Дома, отказались убивать ни в чём неповинных соотечественников.
Сколько людей погибло при защите Белого Дома от рассвирепевшей кровавой “демократии” Дельцина – теперь уже никто никогда не узнает. Гребешков и Лида познакомились после падения Белого Дома, спасаясь от расправы. Они эту расправу видели собственными глазами. Уйти им удалось только благодаря спецподготовке майора и находчивости Лиды, события развивались прямо как в детективе. Все выезды из столицы были в те дни перекрыты, участники скрывались, кто где, прятались, как умели, уходили, как могли. Их вычисляли, отлавливали…
Лида сказала майору Гребешкову, что если им удастся выехать из столицы, она увезёт его к себе на родину, а там они что-нибудь придумают. Она великолепно сыграла роль беременной жены, отвлекая всё внимание на себя. Как только она угадывала реальную опасность, у неё начинались “схватки”... И несчастную молодую женщину так “корчило”, что на её “мужа” Гребешкова в этот момент никто и внимания уже не обращал.
Им удалось выехать на какой-то машине за пределы столицы, и постепенно они добрались до Перми. В дороге они очень много говорили, поведали друг другу о себе. Лида рассказывала о матери, о дедушке-генерале, о том, как он уехал в Северную Корею, как мать её, Эмилия Маркусовна, семь раз ездила на Дальний Восток… 
К моменту приезда в Пермь у майора уже созрела твёрдая мысль уехать за пределы России, перебраться именно в Северную Корею. Но как это осуществить, он представлял довольно смутно, понимая, что если останется в современной России, здесь его мятными пряниками кормить не будут, и теперь выспрашивал у Эмилии Маркусовны разные подробности...
На том Влад и расстался тогда с ними. Гребешков, видимо, подался в сторону Дальнего Востока, а Лида оказалась действительно девушкой авантюрного характера, вскоре она уехала в Приднестровье, и в той заварухе след её надолго-надолго затерялся… 
И вот теперь Влад на огромном Боинге много часов летел через Атлантический океан, а мысль его вновь и вновь возвращалась к мучительному вопросу: уж не тот ли это Гребешков?
Да, это оказался тот самый Гребешков, которого Влад, хотя и миновало двадцать лет, определил безошибочно, как только увидел, спускаясь по трапу: высокий белокурый мужчина статного телосложения. Узнал и Гребешков своего давнего собеседника, лицо которого и хрипловатый голос невозможно было перепутать ни с каким другим. 
Оказывается, Гребешкова терзал аналогичный вопрос, как только он услышал фамилию человека из России, которого ему предстоит сопровождать.
 
На островах Влад пробыл три недели. Это девушка Изабелла настояла, чтоб Влад поехал на эти острова, на эти пляжи. Но ни для сердца, ни для головы там Влад ничего не нашёл; кроме белого песка и вспомнить нечего.
Растут здесь только апельсины, голубые, горькие, из которых делают ликёр. Этот напиток, естественно – тоже голубого цвета, и такой, говорят, нигде больше не производят. Пригоден лишь для коктейлей. 
Гребешков Влада сопровождал всюду. Рассказывал о себе, что гражданства у него нет, но здесь ему дали вид на жительство и разрешение работать гидом. Оказалось, есть у Гребешкова жена из местных, негритянка, но детей у них нет. Привёл он Влада к себе в квартиру, живут они прекрасно, дом обставленный. Накрыли стол, угостили… Негритянка оказалась такой фигуристой красавицей, что при виде её у Влада невольно закипела кровь во всём теле. Он с мучительным усилием отводил от неё взгляд, чтоб не выдать своё неравнодушие к её формам… А Гребешков в застольном разговоре без устали выспрашивал всё о России, о России, о России…
В какой-то момент Гребешков надолго задумался. И после этого признался:
“Всё у нас есть, живём лучше, чем в России, но – всё чужое, руки-ноги немеют, нет родины... – Он помолчал и горестно добавил: – Только здесь я прочувствовал глубину и гениальность грибоедовских слов, над которыми в школе мы когда-то ехидно иронизировали: «Когда постранствуешь, воротишься домой, – и дым отечества нам сладок и приятен»”. 
И он заплакал, не в силах перебороть свою слабость. 
Очень уж тоскует по родине русский человек первого поколения за границей. Тосковал. Теперешние, кажется, не тоскуют уже. Сами туда рвутся.

Когда Влад улетал домой, Гребешков принёс ему в подарок льняную рубашку – они там очень ценятся, и снова плакал, когда прощался. Тяжело и скорбно было видеть крупного, крепкого мужчину с сохранившейся военной выправкой и – плачущего.

23 ноября 2014 – и ещё несколько дней в разное время


Случай в городе Пугачёве


Эта история уж больно неправдоподобна. И вряд ли стал бы я её описывать, если б услышал не от очевидцев, которые просто умоляли писателя запечатлеть её и сохранить…
Случай произошёл в Саратовской области, в городке Пугачёве, что приблизительно километрах, если напрямую, в семидесяти от Волги, на её левом берегу. Дело было вскоре после смерти Сталина, когда из лагерей хлынула в народ лавина амнистированных уголовников.
В очереди в железнодорожную кассу стоял военный с дочерью-красавицей, по возрасту ещё школьницей, но уже вполне сформировавшейся и очень ухоженной. Так что мужчины невольно засматривались на её очаровательно стройное тело, украшенное нарядным платьем. А личико девушки было ещё по-детски беззаботным, но ослепляло весёлой энергией: её большие жизнерадостные глаза сияли, будто весеннее солнышко, а голосок журчал, как неостановимый ручеёк. Она без устали щебетала, щебетала, щебетала что-то улыбающемуся счастливому отцу-майору. И всем казалось, что иначе и быть не может. Неожиданно выражение испуга отразилось на очаровательном личике девушки, она закричала:
– Папа, папа! У тебя вот этот человек деньги вытащил из кармана!
Все обернулись на крик.
Майор молниеносно схватился рукой за карман – денег нет.
– Он, он вытащил! – показывала энергично девушка на мужчину, ничем неприметного. А тот  ни бежать, ни отпираться не пытался; держа руки в карманах, он просто смотрел на девушку с волчьей злобой, играя выразительными желваками.
– Ты видела? – с таким вопросом шагнул он к девушке.
– Видела! – воскликнула она утвердительно и пылко.
– Больше не увидишь! – прошипел злобно вор одними губами, не разжимая зубов, скорчив звериную рожу.
Того, что произошло в следующее мгновение, никто и ожидать не мог: не успели люди глазом моргнуть, как он выхватил нож и ловко взмахнул им.
Дико взвизгнув, так что у многих от такого пронзительного крика сжалось сердце, девушка схватилась ладонями за лицо и, обливаясь кровью, повалилась на пол: вор ножом полоснул безжалостно прямо по глазам. 
Майор (явно прошедший войну), белый, словно носовой платок, какое-то мгновение окаменело смотрел на ослеплённую кричащую дочь, затем яростно выхватил пистолет и выстрелил в грудь вора, который по-прежнему не пытался никуда бежать и стоял наготове с ножом в руке, с ненавистью обводя взглядом толпу. Выстрел в закрытом помещении так бухнул, что толпа отшатнулась, как один человек. Издав громкий, но короткий то ли вдох, то ли выдох изумления, бандит рухнул замертво на пол. Такой решительности лощёного майора он, видимо, не ожидал.
Военный опустился на колени, обхватил руками окровавленную голову дочери, мучительная гримаса изуродовала его лицо. И тут произошло уж совсем невероятное: раздался его вопль, страшный, дикий, просто звериный какой-то вопль, а потом выстрел пистолета, и дочь замерла навсегда.
Не переставая кричать, он откинул голову назад, закрыл глаза и приставил пистолет к своему виску, но какой-то человек из толпы, наверное, тоже фронтовик, метнулся к майору, успел схватить его за руку и рванул её в сторону, выстрел грянул, но майору не причинил вреда, пуля ударила в потолок. А на выстрелы уже бежала милиция, майора скрутили, обезоружили, увели…
Дальше о нём ничего не известно.
С той поры прошло шестьдесят лет, а люди до сего дня спорят, можно или нет оправдать поступок майора?.. И гадают, что стало с ним?.. 

24 ноября 2014, Бершеть – Пермь


Повешенный Ленин


В ночь накануне выпускного сочинения по литературе за десятый класс Нине приснился сон, от которого она подскочила на кровати, как ошпаренная кипятком, вся мокрая от пота. Ещё бы то, на дворе стоял 1955 год, а ей приснился Ленин, повешенный в их огороде на тополе. 
Висит вождь мирового пролетариата, покачивается, голова набок, но при этом разговаривает. “Маяковского, – говорит он с укором, – не читала, про меня написал поэму, а на экзамене будет он. – Вождь помолчал и добавил: – Мне, признаться, его поэзия не нравилась. Штукарь он, конечно, тот ещё… Но лестную обо мне поэмку состряпал!..”
Нина села в кровати, спустив ноги на пол, и в недоумении замерла: Маяковского она не учила, не нравился он ей чем-то. Какой-то неудобочитаемый, тяжеловесный… Нарочитый. Ну, совсем не трогает душу, ничем не цепляет. Если тема будет о его творчестве, она пропала… 
За окном уже набрал силу рассвет, доходил пятый час. Перепуганная Нина схватила сборник Маяковского и принялась читать поэму “Владимир Ильич Ленин”. Напряжение было такое сильное (как сказали бы нынче – стрессовое), что читала она, как фотографировала, всё мгновенно запоминалось.
И вот письменный экзамен по литературе. Учеников рассадили по одному за парту, Нина в непередаваемом напряжении ждала, когда преподаватель объявит тему… 
– Владимир Маяковский, поэма “Владимир Ильич Ленин”.
Нина обомлела, плечи окатило холодом.
Написала на четвёрку. Про сон она тогда никому ни слова не сказала. Нельзя! Но какая-то необъяснимая мистическая отметина в душе от того вещего сна осталась на всю жизнь.

24 февраля 2015


Второй выстрел


Среди детей старшим в семье был Иван, с 1930 года. После него народилось ещё пять девчонок, а младшенькая, Зоя, появилась на свет перед самой войной, в 1941 году.
Отец их ушёл на фронт и где-то в боях сложил свою честную головушку, погиб. Много полегло в то время народа на полях сражений с нечистью немецкой. Это невероятно страшно подорвало тогда деревню-кормилицу. Но мать, несмотря на военную голодуху, сумела поднять детей и поставить всех на ноги. С ранних лет помогал в этом и старшенький Ваня.
Прошли годы, Ивану стукнуло уже двадцать восемь лет, но ещё не был женат. Работал он в городе Челябинске на заводе. Приехал в отпуск к матери в вятское село погостить, отдохнуть. Парень статный, красавец, весь положительный, по селу идёт – народ любуется Иваном. “Эх, какой сынок у Емельяновны, любо дорого посмотреть! Вот отец-то бы увидел, так порадовался!” А матери-то как лестно всё это слышать – такой завидный жених её сын!
В местном детском доме работала воспитателем девушка Нина. Иван в клубе, на танцах познакомился с нею и (видимо, тут его время пришло) – до беспамятства влюбился. Не может и минутки без Нины прожить… Девчушка симпатичная, приятная, весёлая и светлая-светлая, чистая какая-то вся, просто жемчужинкой светится... На семь лет моложе его. Самая пора замуж. Но ростом Нина оказалась маловатенькая, рядом с нею Иван великаном смотрелся. Да разве любовь примеряется к росту, когда она любовь, да тем более – взаимная. Нине-то льстило, что такой  богатырь в неё влюбился. И сама она с ним растаяла.
А вот матери Ивана это оказалось ножом по сердцу: какой-то нетопырёныш и такую власть над её Ваней ухватила, что хоть верёвки вей из него. А для матери он что теперь? Как чужой?
Надо сказать, что Иван дородностью своей и статью своей выдался в мать, но характера оказался мягкого. А мать была женщина самолюбивая, властная, жёсткая и характера очень деспотичного. Бывают иногда такие.
У Ивана отпуск кончается, скоро ехать надо. Вот он и завёл разговор о женитьбе на Нине, а мать – против: нет и всё, не по нём невеста! Такой парень! И эта пигалица, этот нато?птыш – смотреть не на что. Что мы невесту поподходя?вее, что ли, не найдём? Ни в какую. Чтоб мой сын-красавец, да на такой бородавке женился?! Не бывать этому! Не бы-вать!
Плюнуть бы Ванечке на такое решение матери, ему ведь коротать век с женой. Ему с ней в постели спать, нежиться, детушек желанных плодить. Забрать бы Нину да уехать с нею. Нет, не посмел он ослушаться матери, так был воспитан. И определил материнский эгоизм судьбу её любимого сыночка...
В последний вечер проводил Иван свою ненаглядную Нинушку-Нинулечку-Нинушеньку, попрощался с нею. Завтра уезжать. Пришёл домой, чует сердцем – это судьба, без Нины ему не жить. И с нею, выходит, не жить. Тут взгляд его наткнулся на отцовское ружьё на стенке. Как самая дорогая память о погибшем на фронте отце осталось в семье это ружьё. И бросилось же оно ему в глаза как на притчу. Взял Иван ружьё в руки, подержал, задумчиво покрутил. 
И всплыла, как подсказка, горькая память, которую хранило это ружье, пробудило оно тяжёлое воспоминание: восьмилетним мальчиком Иван застрелил из него свою семилетнюю сестрёнку Марусю. Навёл на неё ствол, и в шутку воскликнул: “Застрелю!” Хотел просто щёлкнуть курком. Не хватило ещё соображения посмотреть, не заряжено ли оно патроном. Грянул выстрел, и разнесло девчушечке грудку... Двадцать лет носит он в душе этот ужас... Двадцать лет его терзает и мучает неповинная детская кровь родной сестрёнки… 
Вот, знать, и подошёл срок искупить ему вину за неё. Иван снял с полки коробку с патронами, стал перебирать: этот – с крупной дробью, вот – с картечью… 
Он выбрал с пулей, вложил в ствол, взвёл курок. Разул левую ногу, лёг на пол, сердце колотилось в груди бешено, а в душе было невыносимо горько и тоскливо, в отчаянье он приставил к голове ствол, большим пальцем ноги нащупал спусковой крючок, закрыл глаза и нажал…

07 – 09 марта 2015


Беседа атеиста с верующим


– Пасхальный хлеб – артос – исцеляющей силой обладает…
– Да выдумки это всё поповские!
– Сказал безумец в сердце своём: “нет Бога”… А Благодатный огонь?!
– Фокусы! Химия какая-то…
– Не бывает, братец, таких фокусов, которые бы не разоблачили за несколько веков. За полторы тысячи лет, или больше даже. Тем более в наше время! А Крещенская вода? Год стоит и не портится!
– А-а, ионы серебра! Поп серебряный крест окунает.
– Воды? – чан. Крест на секунды погружают. Какие там ионы, сколько их за секунды останется в огромном чане? И потом, серебряный крест далеко не в каждом храме есть. А вода-то в каждом храме освящается. Я видел, к примеру, как медный крест погружают.
– Химичат.
– Да что, химичат!? Я эксперимент проводил: в роднике набрал в Крещенье воду – весь год не портилась. А потом после Крещенья в том же роднике набрал – меньше месяца простояла, испортилась.
– Химия. Консерванты.
– А может, – ты идиот?..
– Ну вот, а говоришь, что ты верующий!
– Так ты же, провокатор, доведёшь, что и камни придорожные на Луне от досады заплачут!
– Ха-ха-ха-ха!

16 апреля 2015


Молитва за писателей


Подхожу к дому, где жил когда-то Лев Кузьмин, детский писатель. В этом доме офис редакции журнала, с которым я сотрудничаю пятый год, “Мы – земляки”. На углу дома – мемориальная доска, посвящённая Льву Ивановичу. А в доме на противоположной стороне улицы Борчанинова  жил другой Лев – Правдин, тоже писатель. Вчера похоронили его семидесятисемилетнюю вдову, Светлану Владимировну, светлым была человеком, красивой, обаятельной, благородной, утончённой женщиной. Лев Николаевич был старше её на тридцать три года. Но как они любили друг друга!..
Молюсь, теперь уже не стыдно, в шестьдесят семь лет: “Помяни, Господи, и упокой души усопших рабов Твоих – Льва, другого Льва и новопреставленную Светлану (православное имя – Фотиния), прости им согрешения вольные и невольные и да?руй им Царствие Твоё Небесное! Мне же не поста?ви во грех молитву мою”.
Я часто поминаю писателей и не только нашего края, и не только нашего века (к примеру, Пушкина, Гоголя, Тютчева, Достоевского, Чехова, Шукшина и прочих) и других многих людей поминаю, которых знал и которые сыграли какую-то добрую роль в моей жизни, или были просто хорошими знакомыми по этой жизни.
А сейчас мне с горечью подумалось, что писателей мало кто поминает из всей нашей братии, может, два-три человека… В их числе вот и я. А я умру – меня уже никто из писателей не помянет. А, может, и вообще никто из людей не помянет…
Нет, это неправда, конечно. Церковь наша будет всех нас поминать ежедневно и молиться за наши души, пока она стоит на земле. Важно только, чтоб она стояла. А будет стоять, и нас вымолит.

07 июля 2015


Спокойствие и уверенность


– Игорь, ты объявление наше расклеил?
– Да, конечно, Сергеич. В тот же день, – заверил Игорь.
– Сколько прошло времени?
– Та-ак, дело было в пятницу, сегодня – вторник, – Игорь стремглав пробежался счётом по растопыренным пальцам, – одиннадцать дней прошло.
– Одиннадцать дней, заметь, и ни одного звонка. Игорёша-а, – проговорил медленно и разочарованно Сергеич, и озабоченно выпятил губы. – Что ж, тогда действуем по варианту номер один, – встрепенулся он. – Дава-ай!
– Понятно, шеф. Дело привычное.


До конца недели по дачному кооперативу “Вишнёвый сад”, в который входило восемьдесят три участка, прокатилась волна грабежей. “Бомбили” наиболее состоятельные дома. Когда в пятницу к вечеру хозяева стали съезжаться на свои дачи – они ахнули: у кого были взломаны двери, у кого окна с решётками… Уносили воры электро-  и бензоинструменты, хорошие плоские телевизоры, даже продукты, и тем более спиртное. А в одном доме спёрли почти совсем новую бетономешалку… А её в легковушке не увезёшь… 
Разнёсся слух, что грабители побывали в пяти-семи домах, но этого было достаточно, чтоб народ начал останавливаться возле бетонных электрических опор, на которых уже недели две висели ярко-жёлтые стикеры, и сосредоточенно вчитываться в текст:

“Группа охранных предприятий “Холмс и Ватсон”.
Внимание!
Специальное предложение для владельцев частных домов:
– При подаче коллективной заявки на заключение с нашим предприятием
на 3 (три) и более договоров, ежемесячное абонентское обслуживание
будет составлять 720 рублей* за каждый дом;
– При подаче коллективной заявки на заключение с нашим предприятием
на 5 (пять) и более договоров, ежемесячное абонентское обслуживание
будет составлять 670 рублей* за каждый дом; 
                    ----------------------
* Стоимость установки охранного оборудования от 15 000 рублей с
возможностью рассрочки выкупа приёмо-передающего прибора до 12 месяцев”.

Под сноской шла полуторасантиметровая тёмно-синяя полоска, и на ней пронзительно ярко желтело продолжение текста:
“Мы желаем Вам спокойствия и уверенности!”
Далее были указаны телефон и электронный адрес предприятия. 


Артём Никифоров, один из пострадавших дачников, задумчиво почитал это объявление на самоклеящейся прочной основе и пошёл по добротным соседским домам искать охотников составить ему компанию для подачи коллективной льготной заявки на заключение договора… 
А на солнечной стороне широкой реки, по живописному берегу, на десятки километров растянулись дачные городки, городки, городки. По числу людей – просто второй областной город. Зрелище захватывающее!

10 июля 2015


Воскресшая


В тот день я пришла в садик за трёхлетней дочкой рановато, группа ещё ужинала, предстояло подождать минут двадцать. Одна мамочка оказалась здесь ещё раньше меня. Это была немолодая женщина; как потом выяснилось – за сорок лет, и мне показалось странным, что у неё ребёнок ходит ещё только в детский садик; в таком возрасте пора уже и бабушкой становиться... Об этом же говорили её седые-седые волосы, заметно уже подросшие после покраски и хорошо видимые в проборе пепельной полосой… Она мне-то годилась, пожалуй, в матери. Поскольку мне тогда шёл… Впрочем, это не важно.
В ожидании, пока дети покушают, женщина задумчиво сидела на широком бортике песочницы, и, поздоровавшись, я подсела к ней. Как это водится, слово за слово – мы разговорились. Её звали Оля. 
Дело было двадцать два года назад, поэтому детали и подробности уже стёрлись в памяти, да и не в них дело. Я помню хорошо – главное, потому что забыть такое невозможно. Конечно, было бы интересно узнать, что с этими людьми стало к сегодняшнему дню. Но след их для меня затерялся и, видимо, навсегда.

Прежде они жили в Прибалтике, муж её был военным, рос у них сын; после школы он мечтал пойти по стопам отца и тоже стать военным, пошёл служить в десантники. Но в начале девяностых, когда Прибалтика закипела вулканической ненавистью к “советским оккупантам”, ко всем русским, сын погиб. Можно представить без труда, какая это была трагедия для родителей – потерять единственного и уже взрослого сына, когда они сами тоже в возрасте…
Решили уехать на жительство в город Пермь, на Урал, к Олиной маме. Здесь Валерий устроился на завод имени Ленина. Но в ельцинской России в ту пору уже вовсю шли “подводные землетрясения”, и на страну накатилось цунами развала, везде начался гигантский бардак, разгулялся бандитизм и широкой лавиной шёл распад… На заводе в те дни случилась авария, по причине общей безалаберности отлетела какая-то болванка, муж Оли получил смертельную травму головы и прямо в цехе скончался…
Женщина была буквально убита и раздавлена горем! После похорон супруга она слегла в полной депрессии. Не было ей больше места на земле: сын погиб, муж погиб, всё рухнуло, всё было напрасно, жить дальше не хотелось. Зачем было жить?! Ноги не носили, не держали. Мать, видя, что дочь который день подряд, не принимая пищи, лежит неподвижно на кровати и безучастно смотрит в потолок, металась в беспомощности по квартире, не зная, что предпринять.
И вдруг, рассказывала Оля, её начало тошнить, вырвало. Мать перепугалась, в ужасе вызвала “скорую”. Увезли в больницу… 

В этом месте своего рассказа Оля смущённо улыбнулась, потупив глаза: “У меня давно не было месячных. Я решила, что всё. Возраст… А оказалось, что я беременна. Интоксикация. Во мне аж затрепетало всё от счастья: это же ниточка, ещё не оборвавшаяся между мужем, сыном и мной. Ниточка. Вы не поверите – это стало чудом! Вот с той минуты, как узнала об этом, я и начала воскресать. Беременность подняла меня на ноги, я пришла в себя; мысль, что ребёнка надо вы?носить и сохранить, – подстёгивала меня. Я ожила! Вот Валерке моему три годика уже теперь. В память о муже так назвала”...
Дверь детского садика распахнулась, и группа шумных детишек высыпала на прогулочную площадку. Один мальчик радостно закричал: “Мама! Мама!” – и сразу бросился в объятья просиявшей и счастливо засветившейся Оли. А за ним и моя Санька прибежала ко мне. Удивлённо остановилась передо мной и спрашивает: “Мамочка, почему ты плачешь?” А у меня по щекам слёзы катятся. Глядя на Олю и Валерку, растрогалась.

15 июля 2015


Старый детдомовец
 

По безлюдной и пустынной деревенской улице медленно двигалась чёрная, сияющая новизной иномарка, “Ауди”, словно осторожную разведку вела на чужой территории. В центре деревни, возле приземистого кирпичного строения с вывеской “Магазин”, машина замерла на обочине.
Из неё долго никто не выходил. Наконец правая передняя дверца неспешно распахнулась, и на землю сошёл седой старик. Он был среднего роста, плотного телосложения, слегка согбенный. Круглая седая голова была покрыта ещё довольно густой короткой шевелюрой, кустистые брови нависали над светлыми выгоревшими от возраста глазами, загорелое лицо обрамляла окладистая, короткая, как и шевелюра, белая борода. Лет ему можно было дать, пожалуй, под восемьдесят. Но одет он был как-то не по возрасту, ладно джинсы, так на нём была серая из толстой ткани молодёжная куртка с бахромой вдоль швов, со множеством карманов, которая не очень шла к его годам. Похоже, с чужого плеча, детей или внуков... В руке он держал бейсболку с длинным гнутым козырьком, которая была почти такого же цвета, как и куртка. 
Медленным взглядом, с таким же медленным поворотом туловища, он задумчиво обвёл безмолвное пространство вокруг и замер, уперев теперь взгляд в останки деревянной церкви, что стояла на взгорке метрах в пятидесяти-шестидесяти от дороги. Могучие кроны тополей, окружавших разрушенный храм, создавали впечатление заботливости, с которой они осеняли его проржавевшую дырявую крышу. 
Небо в этот час было голубое-голубое, божественно чистое и в нём почти недвижно висели редкие белые облака, ну точь-в-точь клочья ваты, насквозь просвеченные солнцем. Видя это, старик улыбнулся, возле глаз веером выделились мелкие морщинки. Видимо, что-то вспоминая, он склонил ненадолго задумчиво голову. Солнышко припекало, и старик небрежно нахлобучил бейсболку на свою ду?малку.
В эту минуту из машины с водительского места лениво вылез плотный, как молодой белый гриб, мужчина лет под тридцать, потянулся, зевнул и, обращаясь к старику, вяло спросил:
– Ну что, деда? Узнаёшь свою… родину?
Слово “родину” он произнёс с явным оттенком то ли иронии, то ли даже сарказма. Старик неохотно повернул к нему голову и с минуту смотрел на него с печалью. Мужчина смутился.
– Нет, внук, – вздохнул старик горестно. – Только вот церковь осталась, а всё остальное неузнаваемо. Примерно в этом месте, – указал он влево, – стоял магазин, стены из толсте-енных брёвен. Рядом, правее магазина, был двухэтажный дом, внизу жила какая-то старуха с кем-то (тогда, по крайней мере, она казалась нам старухой), а на втором этаже размещалось колхозное правление. Колхоз назывался “Хлебороб”. Слева от магазина стояла пожарка, ещё левее – пекарня. Обычная изба, только с большой русской печью. Теперь вот всё это пустырь. А там вон, выше, левее церкви, склады были колхозные – длииинный такой сарай под соломенной крышей… Д-да-а, – протянул он тоном безысходности и направился к памятнику, возведённому предположительно на месте бывшего магазина.
Водитель двинулся за ним. На груди его висел дорогой фотоаппарат, и он принялся фотографировать, стараясь в каждом ракурсе захватить в кадр и старика. Это был действительно его внук. И в фотосъёмке он, видимо, разбирался, порой уверенным тоном знатока просил:
– Деда, повернись вот туда; деда, встань вот так…
На пяти серых бетонных плитах простенького и дешёвого мемориала было высечено 54 фамилии не вернувшихся с войны, подновлённых к 70-летию Победы ярко светящейся золотистой краской. Старик прошёлся взглядом по списку, печально произнёс:
– Никого из них я не знал. В сорок первом году (нас привезли сюда поздней осенью) мне было всего девять лет. Вот в этой церкви нас тогда и разместили. Радио нет, телефона нет, освещение – керосиновые лампы… Пойдём-ка, посмотрим на заброшенное моё жилище, сегодня дорогое сердцу. 
И старик двинулся в сторону церкви по тропинке, слабо натоптанной в высоченной дикой растительности. Тропинка проходила мимо церковного строения и вела неведомо куда.
– Эта дорожка, наверное, на кладбище, – догадался и вслух произнёс старик, дойдя до алтаря и останавливаясь, – в той стороне, помню, кладбище было. Тогда здесь дорога проходила наезженная, в поля, в другие деревни, и никакого дурмана не росло.
Они обогнули алтарь, завернули к южной стене, часть её (просте?нки окон) выпала, образовав широкий проём, и внутрь можно было зайти беспрепятственно. Пола в бывшем храме давно не было, потолка тоже, в проржавевшей жестяной крыше светились дыры. Земля внутри храма была усыпана обломками кирпича, спотыкаясь и оступаясь на них, старик и внук вошли.
– Какая она, оказывается, просторная! – изумился старик, очертив стены и пространство беглым взглядом и задрав голову кверху. – А когда нас привезли сюда, церковь была внутри переделана под два этажа и вся перегорожена на небольшие палаты. А сейчас, смотри, внутри ничего нет, всё разломано, и она кажется большой.
– Вот здесь, – он повернулся к алтарю, – у нас была библиотека. Я очень любил тогда читать книжки… Хотя числился хулиганом ещё тем, когда подрос… В то время всем нам было по восемь-десять-двенадцать лет… Только мальчики. Банда человек семьдесят. Для такой деревни это немало. Откуда книжки сюда завезли, я не знаю. Но библиотека была неплохая. А вот школа дрянная: учителей с хорошей подготовкой не было, как я оценил уже после. Но чему-то нас малома???лишко учили.
Деревенские ребята сразу невзлюбили нас, да и не за что было, как я понимаю. А взрослые поначалу нас жалели: мы ведь были сироты, собранные из разных мест западной России... Родители наши у кого-то на фронте были, у кого-то погибли: кто при бомбёжках, кто при артобстрелах, кто на поле боя… Первое время нас кормили неплохо; видимо, персонал ещё не умел воровать. А потом – скоро научился. Пайка? нам стало не хватать. – Старик усмехнулся: – По толщине хлебных ломтиков мы определяли безошибочно, кто дежурит на кухне: если куски потолще – дежурит тётя Люба, если совсем тонкие – Грушка. А число кусков всегда одинаковое. Не зря сказано – голод не тётка. Мы тоже научились воровать. С весны до поздней осени деревенские в поле. Старшие ребята стали шастать по дворам, таскать яйца с куриных гнёзд, щупать погреба… Что найдут, то возьмут: сметана там или огурцы солёные... Молоко выпьют. И любовь населения к нам прошла, как почтальонка мимо дома... 
С местными ребятами начались драки. Детдомовца поймают где – отлупят. Ну и мы если подстережём кого – тоже дубасили… Вредили мы деревенским, как могли. Бедокуры ещё те были. Однажды, помню, парнишку местного лет пяти посадили на телегу, “покатать”… Под огородами речка небольшая протекала… В том месте, где через неё был переезд, она была широко разъезжена, но мелкая, – старик наклонился и ладонью отмерил от земли высоту с полметра, но потом снизил ладонь сантиметров до тридцати. – Вот мы телегу закатили в этот брод и на середине оставили. Ругали нас потом за эту проделку, парнишка долго сидел в телеге, пока его обнаружили. А в воду слезть боялся. А воды-то по колено ему. Тем более, там га?лечник. Слез бы да убежал проулком домой. Всего-то метров двести. Жизнь деревенская скучная, однообразная… Вот мы и искали приключений… А дела до нас тогда никому не было.
Директором поначалу была у нас женщина из местных. Слабохарактерная, глупая, требовать не умела. И ничего сделать с нами не могла. Мы под её руководством распустились, вольными росли. Такая своеобразная “запорожская сеча” в миниатюре. А в сорок третьем году назначили нам нового директора, мужчину, фронтовика, инвалида, после ранения – у него не было правой ноги. Николай Иванович Киряко?в. Ходил он на костылях. Приехал откуда-то с семьёй, с тремя пацанами, с женой. Оба – учителя?, нас учили. И дети их с нами вместе учились. У деревенских была своя школа, их всех учила одна Лидия Васильевна, рассказывают – строгая была, и очень требовательная, её боялись, как огня. Авторитет у неё в деревне был непререкаемый.
Николай Иванович за нас взялся – тоже будь здоров. Его боялись. И его зауважали. Всё-таки фронтовик. У него был орден, медали. Но главное – справедлив был. Не сразу, но страху он на нас нагнал.
По сравнению с деревенскими, мы, конечно, находились в привилегированном положении. Николай Иванович сказал, что мы даром свой хлеб есть не должны, а по мере своих сил и возможностей будем его отрабатывать. Как? Помогать колхозу в сенокос, на уборке урожая. За два года здесь мы заметно подросли.
Поначалу мы этому обрадовались: всё-таки какое-то разнообразие в нашей унылой жизни. Но через три дня работы с граблями и с вилами налёт нашей романтики сдуло, как ветром пух с одуванчика. На четвёртый день мы сговорились, и решили на работу не ходить. У нас были свои вожаки, как Юрка Дрын, к примеру, которого мы до жути боялись. Жесток был до ужаса. Если он сказал, не пойдём, значит – не пойдём… Думаю, что дни свои он давным-давно закончил где-нибудь на зоне…
А стояла самая горячая сенокосная пора, у колхоза были накошены травы, надо было срочно убирать сено. Мужиков в деревне нет – старики да подростки, а нашу хотя и детскую, но ощутимую помощь, председатель уже почувствовал и в эти дни очень надеялся на неё. А мы все – в отказ. 
Николай Иванович велел воспитателям собрать нас в самой большой комнате. Собрались, ждём. Слышим, идёт, грозно так стучат об пол его костыли. Сжались, собрались защищаться, Юрка Дрын уже провёл свою агитацию.
Вошёл, вид сердитый. Бросил на тумбочку высохшую коровью лепёху. Мы в недоумении, думаем: зачем он, коровье-то дерьмо нам принёс?
Оглядел нас гневным прищуренным взглядом.
– Дармоеды! – произнёс он сквозь зубы, медленно и веско.
У некоторых из нас рты пооткрывались от удивления. Так с нами он ещё не разговаривал.
– Вам по двенадцать, по тринадцать и даже четырнадцать лет! А вы кроме как жрать да ещё воровать – ничему не научились! Хотя нет, вы научились требовать к себе, сироткам, уважения. Но вы ещё не поняли, что его надо за-слу-жи?ть, уважение-то. Воспитывать вас голодом я не имею права. Но с сегодняшнего дня кормить дармоедов прикажу вот этим! 
Он двумя пальчиками поднял перед собой коровью “шаньгу”.
– Кормить нас коровьим говном вы тоже не имеете права! – выкрикнул Юрка Дрын.
– Не-ет, Дрынов, – возразил директор, – это не то, что ты думаешь! Это хлеб! Это хлеб, который едят деревенские жители! И дети деревенские, в отличие от вас, уже с семи лет хлеб этот зарабатывают трудом посильным и непосильным. 
– А можно попробовать? – робенько поинтересовался Колька Монах. Он любопытный был. У нас у всех тогда были клички между собой.
– Можно! Для того я его и принёс вам. Попробуйте! – доброжелательным тоном отвечает Николай Иванович.
– А у тебя, деда, какая кликуха была?
Дед смутился, кашлянул в кулак, покряхтел, потрепал мизинцем раковину своего левого уха.
– Самовар.
– Самовар!? – захохотал внук. – Толстый, что ли, был?
– Да какой там толстый – худоба?!
– А почему самовар-то?
– Потом как-нибудь расскажу. Это длинная история. И к делу отношения не имеет. 
– Ну и что там у вас происходило дальше?
– Пустили “шаньгу” по рукам. Отламывали по крохотному кусочку, брезгливо подносили к носу, нюхали, но есть, конечно, не собирались. Держали в руках. На хлеб это совсем не походило.
– Нет, вы попробуйте, попробуйте! – настаивал Николай Иванович. – Это я ещё хорошую вам принёс лепёшку, с добавлением муки, она не разваливается, когда в руки берёшь. Деревенские каждый день едят эти “селя?нки”. Другого хлеба у них нет. Это вы, детдомовские, едите нормальный хлеб. Пусть не столько, сколько хочется, но положенную норму вы получаете.
– Деда, а что такое селянки?
– Так в деревне в добрые времена называли праздничную стряпню из самой лучшей муки – селянки. Николай Иванович это слово в ироническом смысле употребил, разумеется.
– А из чего эти военные “селянки” готовили?
– Васька, ты всё время уводишь меня от главного, – усмехнулся неодобрительно дед. – Суррогат самый разный мешали: семена травы лебеды – это основное, клеверные головки, липовый лист, кору молодых липок. Всё сушили, толкли, или перемалывали, подмешивали чуточку настоящей муки… Добавляли кто что умел. Как говаривал Кошкин Вова, мой деревенский дружок, после у нас такие появились, это он про липовую-то “стряпню” вспоминал: ешь – радуешься, по нужде пошёл – плачешь. Запорами от такой еды они мучились жуткими...
Николай Иванович настаивает, значит, чтоб мы всё-таки попробовали “хлеб” колхозника… Попробовали, сперва один, потом другой, ну что там – жуть, не хлеб. Разжевал, а проглотить не можешь, горло рвёт, выплюнуть хочется…
– Вы посмотрите, – обратился он к нам, – понаблюдайте, как живут колхозники! Они выращивают хлеб, выращивают скотину, держат кур… Но они всё это отдают фронту, только чтоб победить фашистов: зерно, молоко, мясо, яйца – всё сдают государству! А сами едят вот этот суррогат. Из того, что они отдают государству, в том числе идёт вам на содержание. Вы одеты, вы обуты, вы накормлены, вам положен паёк, норма. И это за счёт их. 
– Это казённое! – возразил тогда кто-то из ребят повзрослее.
– Правильно, казённое, но прежде чем стать “казённым”, это произвели своим трудом конкретные люди: в колхозе зерно, лён, кожу… На фабриках – ткань, одежду, обувь. Никто из вас в лаптях не ходит. Худо-бедно, а вы все обуты-одеты. А их никто не кормит, им ничего не положено, кроме работы и налогов. Нечего у них одеть, обуть. Одежда вся в заплатах! Летом – босиком, осенью в лаптях, к которым деревянные колодки привязаны, чтоб лапти меньше снашивались и нога в грязи не так намокала. Но ведь и лапти надо чтоб кто-то сплёл… Многие деревенские дети даже в школу зимой не ходят – не в чем. 
Мы для чего вас в школе учим? Чтоб вы вперёд всего учились ду?мать, наблюдать жизнь, учились сравнивать, мыслить, я скажу – сопрягать, складывать её картинки в общую большую картину и отыскивать в ней, в этой картине, место для себя, для своей души. Правильное место. Чтоб вы от этого становились постепенно людьми, а не выродками, способными только жрать... Ведь то молоко, которое вы каждый день получаете по кружке, это ведь они вам от себя отдают.
Председатель колхоза, фронтовик, инвалид, просит нас помочь убрать сено, убрать хлеба?, после помочь выкопать картошку. Никто не заставит вас, несчастных сироток, работать сверх сил. Но помочь надо. Чтоб победа наступила поскорее. Я бы тоже пошёл с вами, но сами видите, какой из меня работник, – проговорил он с горечью. – Вы посмотрите на деревенских ребят – ваших сверстников, они, в отличие от вас, – уже повзрослели! Как на войне, на передовой, в окопах, когда земля вот качается от взрывов – человек взрослеет мгновенно, так здесь – на мужской работе – они стали мужиками! А вам ещё няни должны сопли вытирать. Стыдно! Позорно!
Вы посмотрите на женщин-колхозниц, на кого они похожи от работы в свои тридцать-сорок лет – смерть краше выглядит. Старухи! Днём работают в колхозе, а дома только по ночам… Ведь чтобы заготовить суррогат на такие вот лепёшки, которую вы сейчас попробовали, тоже надо время. Они потеряли мужей, работников, кормильцев своих семей!..
– А мы родителей потеряли! Мы круглые сироты! – выкрикнул истерично всё тот же Юрка Дрын.
Николай Иванович горестно склонил голову, помолчал с укором и проговорил каким-то промораживающим душу тоном:
– Вы не родителей потеряли, вы потеряли – совесть! – Ещё помолчал и добавил: – Без родителей нелегко прожить, но можно – мир не без добрых людей, помогут, а без совести – нет! Не прожить! – И тоскливо добавил: – Вы потеряли родителей, а я потерял уважение к вам.  
После этих слов он грузно, медленно повернулся, опираясь на костыли, и тяжело, обречённо пошёл прочь. 
Замерев, мы смотрели ему в спину, мы будто впервые увидели, как трудно, как тяжело ему было сейчас передвигаться на одной ноге, а на месте второй от самого бедра был только воздух. Пустота. И вот тут мы неосознанно, то ли сердцем, то ли душой почувствовали, что ведь он свою ногу потерял на войне за нашу победу над фашистами. Выходит и за нас тоже… Мы впервые почувствовали какую-то общую, именно общую вину перед этим человеком. Обидели мы его. Задел он тогда за живое и совесть нашу, и самолюбие наше. Пристыдились мы… Пристыдились.
В тот же вечер среди детдомовцев тихо разнеслась весть о том, что Николая Ивановича видели на скамейке в кустах за церковью плачущим. Подкравшиеся ребята подсмотрели, как, сидя между костылями, прислонёнными к скамье, он что-то неразборчиво бормотал всхлипывающим голосом, размазывая ладонями слёзы по впалым щекам…
На следующее утро, сразу после завтрака, без всякой на то команды, мы построились, и Юрка Дрын попросил двух старших воспитателей доложить Николаю Ивановичу, что детдомовцы готовы к выходу на работу. Они пошли. 
После рассказывали, что услышав это сообщение, Николай Иванович был… был им ошеломлён, он долго глядел на воспитателей растерянно, словно желая угадать, не разыгрывают ли они его, потом только махнул беспомощно рукой: “Ведите!”
Вот думаю, внук, что та суррогатная лепёшка да страстный упрёк безногого директора каким-то образом, не знаю,  предопределили уже тогда мой выбор: профессию историка. 
 Помнишь, я перед самым днём Победы приносил из музея несколько па?ек “Военного хлеба”, каким кормили тыл? Его к юбилею придумали выпечь по специальным рецептам, которые с трудом и приблизительно восстановили со слов людей военного поколения. Раздавали этот хлеб всем желающим.
– Помню, деда. Липкий, как глина, кислый, как... Кислятина, короче!
– Так вот он даже отдалённо не напоминает ужасные лепёшки, которые приходилось есть в войну крестьянам-колхозникам. Да, кислятина, да, глина. Но всё-таки это был хлеб! Сегодня, пусть умом, пусть логически, но я понимаю значение куска хлеба в нашей жизни и в большой истории человека вообще, и потому с благоговением отношусь к каждой крошке. Не с пафосом, а с благоговением! А те люди, спасшие нас тогда, они ведь каждой клеточкой своего изработанного, измождённого тела это испытали, прочувствовали вне всякой логики и образования. Точнее – жизнь, голод им преподали самое бесценное просвещение! К примеру, Васька Рогожников, деревенский парнишка на один год младше меня, в двенадцать лет получил медаль “За доблестный труд в Великой Отечественной войне”. В двенадцать лет!.. Ребёнок ещё, по сути-то. Но война лишила его детства, жестоко перебросив сразу во взрослую жизнь...
И я сюда приехал, внук, не только для того, чтобы вспомнить свой военный детдом, своё несладкое сиротское детство, а ещё за тем, чтобы успеть до смерти своей – низко поклониться деревенским страдальцам, а вот сейчас скажу с пафосом, на плечах которых История наша выехала тогда из зияющего погибелью провала! Приехал помянуть нашего одноногого директора Николая Ивановича, который сделал всё, чтоб нас поставить на две ноги. Царствие ему небесное! – старик перекрестился.
– А сейчас мы с тобой попытаемся, внучек, встретиться с кем-нибудь из жителей деревни, и я спрошу про моих деревенских сверстников, с кем подружились мы в те годы. Жив ли хоть кто-то из них?
 
11 – 22 июля 2015


Необычная радуга


В восемь вечера я вышел прогуляться. Весь день безвылазно просидел дома за компьютером. И вот вытолкал себя на улицу отдышаться. Август близился к концу, и было всего плюс десять градусов. Тянул слабый, но настойчивый северный ветерок и свежесть его очень даже чувствовалась: пробирал. Подумалось невольно, сегодня будет, возможно, заморозок – иней. И то, пора. При первом Спасе (14 августа) крестьяне гова?ривали прежде складно: “Первый Спас – бери рукавички про запас”. А сегодня уже двадцать третье число.
Пройдя, примерно, с километр по пешеходной улице Надежды Крупской, я оглянулся, и заметил над землёй левый обрывок радуги. В городе – и в разгар лета не часто радуга бывает, а тут на исходе августа… И чем дальше я шёл, оглядываясь теперь уже часто, тем радуга обозначалась всё отчётливее; и левый и правый её края, постепенно вырастая и выгибаясь, сомкнулись в небе в полную дугу, высокую и крутую, что было тоже признаком похолодания. 
Но удивительным для меня оказалось другое, что радуга была вся розовая, тёмные цвета? в её спектре почти не угадывались, преобладали только первые три цвета: красный, оранжевый и жёлтый. Но, словно разбавленные водой, они давали один розовый цвет. Такой радуги мне видеть не доводилось никогда.
Как я сообразил, она потому была розовой, что неяркое и остывающее вечернее солнце готовилось к закату и зависло уже очень низко над горизонтом. Кроме того, над утомлённым светилом висело широкое и рыхлое, лёгкое облако, оно, всё пронизанное закатным солнцем, тоже было розовое и лёгкое, словно кисея. И, похоже, радуга окрашивалась лучами закатного солнышка, отфильтрованными именно через это облако. А дождя нигде не было. Ведь радуга бывает от него. Выходит, в атмосфере стояла какая-то дождевая пыль? Отчего-то же образовалась эта необычная радуга?
И многие пешеходы любовались чудесным зрелищем. Одни шли, оглядывались, а то и останавливались, и привлекали внимание других… 

23 августа 2015


Под ма?терным дождём


Буханку хлеба достал из холодильника (я хлеб в холодильнике храню, не так черствеет, а главное, если залежится – не плесневеет), ещё позавчера купил, да вот только сегодня на неё рот раскрылся. Взял я эту буханку, перекрестил её. Однажды или услышал, или прочёл где-то наставление священника, что хлеб, пока от зерна, растущего в поле, до стола нашего доберётся, может подвергнуться таким извращённым скверностям бесовским, что если бы нам дано было их увидеть, так и есть бы этот хлеб не стали. А крест, если с верою осеняешь им такой хлеб – невидимо его очищает Духом Святым. 
По детству помню, ко хлебу в семье относились всегда как к святыне и квашонку затворяли, заводили обязательно с молитвой, хотя бы с самой краткой: “Господи благослови!”.
И вспомнился мне вчерашний вечер. Сына с невесткой встречал с поезда, проводил их до квартиры её матери, сперва они поехали к ней… Сам я на чай даже не остался, только вещи помог доставить и – домой: суббота, выходной, автобусы и редко ходят, и рано прекращают курсировать. А время-то уже позднее, да ещё дождище хлещет неостановимый. Хорошо – у меня зонтик был.
Встал я за остановкой павильона, стою, жду автобус, надеюсь, что хоть один-то ещё будет. Почему за остановкой, спросите? А из трёх поликарбонатных листов на крыше павильона только два крайних на месте, а в средине – в небо дыра… Правда, под уцелевшей частью крыши, под которой пытались спастись от дождя такие же поздние пассажиры, местечко мне нашлось бы, но… Два парня, лет по двадцати, тут стоят, разговаривают: слово нормальное, другое слово – мат, слово нормальное, другое слово – мат. Слух корёжит! Вот я и встал за остановку, чтоб не каждое их слово до меня долетало.
Матерщина у них для связки слов. Подумалось мне, что связка такая – от распущенности, от скудоумия и нехватки лексики, от неразвитости разговорной речи. Значит, книг они не читают. А ведь ничто не обогащает и не облагораживает так речь, словесный запас, как книги. Ну и главное – от худой воспитанности, от духовной лени – безразличия к себе, нежелания и следить за собой, чтоб оставаться человеком. Культуры – нет.
Как подумаешь, что вот такие молодчики-осквернители работают в том числе и на мукомольном производстве, на хлебопекарном ли заводе, на перевозке ли хлеба, и пересыпают его везде дождём грязных матерных слов, так поневоле будешь крестить хлеб – нашу животворящую святыню. 

23 августа 2015


Загадка


Происходило это в моей родной Межо?вке. 
В сотне метров от нашей избы, в сторону Наза?ровского лога, заготавливаю я какие-то старые полугнилые доски на дрова. Рядом стоит телега тракторная, тоже старая, разбитая безжалостными деревенскими полевыми да лесными дорогами. Наверное, в ней и привезли эти доски?..
И вижу, как с западной стороны, со стороны бывшей там когда-то деревеньки Рого?жниково, из лесов и полей, по лужка?м вдоль речки Межовки, вдоль деревни в сторону её центра, с совершенно невероятной, никогда мною не виданной панической дикостью мчатся верхом на конях, бегут пешком люди, бегут животные, звери. Они лавиной проносятся по зелёному лугу в ста пятидесяти, в двухстах метрах от меня. И очевидно, что в этой стремительной гонке никому ни до кого нет никакого дела… Словно их несёт какой-то фантастический ужас, в котором они не видят и не воспринимают окружающее…
Ошеломлённый таким зрелищем, оставив своё занятие, гляжу я с удивлением и большим недоумением на этот исход. Потом, пытаясь найти разгадку непонятному явлению, поворачиваю голову в ту сторону, откуда они бегут, и немею от ужаса: там, вздымаясь к небу, стремительно растёт, приближается, увеличивается до гигантских размеров, накатывается красный исполинский шар огня, бушующего, кипящего, вихрящегося и беззвучно клокочущего многотысячными градусами…
Мгновенно догадываюсь, что это либо колоссальный ядерный взрыв, либо что-то подобное, какой-то космический катаклизм… И отчётливо сознаю, с безысходно защемлённым сердцем, что бежать куда-то – совершенно бессмысленно. Тут не убежишь. Как, наверное, не убежишь от Страшного Суда…
Успеваю заметить слева, возле бугорка местечко, ямку, куда можно залечь, прикрыться с надеждой этим бугорком родимой земли. Это единственное, что можно ещё успеть сделать в последние секунды невероятного ужаса…
Что было дальше – я не знаю. Проснулся. 
И долго ещё лежал я в постели мёртвым камушком, словно в той ямке земляной, от страха не смея подумать, что жив, не смея пошевелиться, не смея поверить, что это был только сон. 

26 октября 2015


Гадюка уже вползла…


Иван Алексеевич на всю неделю укатил в командировку, и в эти дни его жена, Людмила Петровна, решила попользоваться компьютером мужа. Он был больше и удобнее её небольшого ноутбука. В первый же вечер, заканчивая свои компьютерные посиделки, она неожиданно соблазнилась заглянуть в “Одноклассниках” в его переписку. После недолгих колебаний открыла и с замиранием сердца принялась её листать. Адресатов разных было человек около полусотни. Посмотрела одного, другого, в основном это были женщины. Но ничего интересного не обнаружила. Шли поздравления с праздниками, днями рождения, деловая переписка… Даже разочарование нахлынуло, она-то ожидала чего-нибудь такого, необычного, пикантного, таинственного.
Сознавая всё же непорядочность и неблагородство своего поступка и оттого волнуясь, она хотела уже закрыть сайт, но тут её внимание привлекла одна аватарка, которая среди других выделялась своей интригующей оригинальностью. И Людмила Петровна, будто её за руку кто-то дёрнул, открыла эту переписку и стала читать. И с каждой следующей фразой брови её взлетали всё выше, а глаза расширялись всё больше, сердце заколотилось от волнения и дыхание стало перехватывать. Адреналин забил фонтаном.
Это была совсем другая переписка, необычная переписка, это было общение двух влюблённых друг в друга людей, пребывающих к тому же в близости, упиваясь ею. Возмущение Людмилы Петровны взметнулось в самое небо! От откровенных взаимных признаний влюблённых, от ласковых и нежных слов, которые они употребляли в обращениях друг к другу, волосы её поднимались дыбом, от негодования – по спине, по всему телу перекатывалась то холодная, то горячая волна. Она просто задыхалась от возмущения и гнева! Какое подлое предательство! Сколько лет вместе и такое… Гад-дина! Вот почему у них давно нет с ним близости! Он ссылается на мужское бессилие! А сам тайно от неё такое выделывает!..
Самые гневные слова в этот миг крутились в её воспалившемся мозгу и слетали даже с языка, ибо невольно она восклицала их вслух. Окажись под её руками такой инструмент, с помощью которого могла бы разрушить полмира, она бы сделала это незамедлительно. Окажись бы в этот миг рядом он, казалось, она убила бы его своими руками: разорвала бы грудь и выцарапала бы подлое сердце! Она уничтожила бы и эту ненавистную гадину, которая посмела покуситься на её женское счастье! Могла ли сама она быть виновата в охлаждении к ней мужа, Людмила Петровна не задумывалась.
Она тут же хотела позвонить ему, но понимала, что просто захлебнётся от гнева, и собрала все силы, чтобы сдержать себя. Потом в голову заскочила мысль написать ему эсэмэску, но поняла, что и это в данной ситуации будет малодейственно… Нужна сильная месть, нужна страшная месть! И неожиданная, мгновенная, как молния, которая бы застала его врасплох...

Ночь прошла в судорожных метаниях в полусне, в нервной забывчивости. Всё в ней трепетало от измены мужа. Она строила и придумывала планы расправы с ним, жестокой и справедливой мести, мести, только мести!..
Утром Людмила Петровна вылезла из постели едва живая, вся разбитая, истерзанная, обессиленная. Уже не было в ней той неукротимой злости, с которой воспринималось всё с вечера, истощилась злость. Она заварила кофе покрепче. Измождённо присела к столу, руки её дрожали, а впереди рабочий день… Мысли и чувства метались по прожитому. И тут ей пришло на память, что ещё в первые недели совместной жизни они взаимно дали слово – не заглядывать без разрешения друг другу в сумки и в кошельки, не читать письма и записные книжки, не проверять карманы. Потому что это не благородно и подло. Они оба были воспитаны на русской классической литературе и относились тогда ещё чрезвычайно уважительно к её высоким принципам. Считали, что именно они, эти принципы, сплачивали и облагораживали их университетский курс, оплодотворяли его некой избранностью, что ли.
Теперь давняя их договорённость, конечно же, автоматически должна была распространяться и на мобильные телефоны, и на эсэмэски, и на электронную почту – на всё новое, вошедшее в нынешнюю жизнь. 
Он мгновенно поймёт, откуда тянутся нити скандала, откуда она всё узнала. Ведь он потому не удалял свою переписку, не прятал и не маскировал, что был по-прежнему уверен в действенности их студенческого уговора. 
Однако! Подлость совершил первым он, рассуждала Людмила Петровна в своё оправдание. При этом она понимала, что тут была некая тонкость, разводящая обе подлости по разным берегам. Уличить в подлости его – значило признаться перед ним и в собственной подлости, нравственной нечистоплотности. Это было тоже свыше её сил. Она чувствовала, что не простит он ей прочтения его почты, он просто сразу уйдёт от неё, бросит её. Тем более что есть ради кого бросать, и есть куда уходить. Это однозначно. За годы семейной жизни она хорошо изучила эту его дурную принципиальность, которую прежде считала за благородство.
Людмила Петровна терзалась и мучилась до самого его приезда. А когда муж приехал, истощённая переживаниями, не посмела сделать то, что хотела; устроить скандал и сцены – не хватило духу. Когда Иван Алексеевич появился, она постаралась даже вида не подать. Но тайное знание мучило её и заставляло невыносимо страдать. Он заметил, что с женой что-то происходит. Она отговаривалась головными болями, высоким давлением, женскими проблемами… Иван Алексеевич быстро успокоился. Но она-то успокоиться не могла. Гадюка уже вползла в её сердце и теперь грызла его и сочила в него яд непрерывно дни и ночи… 
Людмила Петровна постоянно думала об их отношениях: мужа и его любовницы, страдала; часто, когда он долго не приходил домой, представляла их вместе, что они делают, что Иван Алексеевич говорит ей, этой Светлане, которую в переписке называет Светлячком, какие шепчет слова. Неужели такие же, какие когда-то шептал на ушко ей, Людмиле?.. Нет, эт-то невыносимо.

Так прошло полгода, и к этой поре Людмила Петровна сильно заболела. Неожиданно врачи обнаружили у неё злокачественные образования в запущенном состоянии… 
Схоронил он жену честь по чести, так и не ведая о подлинной причине её ухода. А их сын приехать на похороны матери не смог: очень уж это дорого – лететь в Россию из-за океана, где он со своей семьёй пытался построить на чужбине другую жизнь.

26 – 30 ноября 2015
 

Крутояров


Сидим с Борькой, пиво пьём. У нас передышка. Во дворе, в затенённой яме ещё не докопанного нами погреба, прохладно – блаженство. А на улице зной невыносимый, даже собаки в селе не гавкают. Наверное, в тень попрятались, языки на полметра высунув?
– У меня друг был, – делится неожиданно Боря, думая о чём-то о своём и широко зевая, – Витя Крутояров…
– А я его знаю, – говорю.
– Откуда ты его можешь знать?! – удивился Боря, отшатнувшись и разглядывая меня в упор, будто впервые увидел. – У него брат предприниматель… – приводит он какой-то непонятный мне аргумент.
– Брата не знаю, а Витю знаю. Мы с ним на одной заставе служили.
– Как!? Ты, что ли, тоже на Даманском служил? – встрепенулся Боря.
– Вообще-то застава там называлась Михайловская, – вношу ясность. – А на острове Даманском был только бой. И что же Витя рассказывал тебе про Даманский?
– Ну что… – смешался заметно Боря, видимо, улавливая в моём вопросе какой-то подвох. – Он в том бою здорово, говорит, отличился. Он же здоровенный!
– Да, помню, ростом высок, в плечах широк, не то, что я. – Хотя прошло тридцать лет, и мы за это время ни разу с Витей не встречались, я помнил его хорошо. Допытываюсь у Бори: – И что?
– Косоглазых, говорит, косил только так. Но и сам был ранен. Так ты же знаешь. Раз вместе были. У него, между прочим, орден Боевого Красного Знамени за тот бой.
– Старший сержант Юрий Баба?нский, “впрочем между” хэ-хэ, за тот бой (в живых тогда от заставы четверо осталось) Звезду Героя получил, а Витя ранен был и только орден?.. Обидели мужика, – съехидничал я. – А орден этот у него, Борис, ты видел?
– Да нет, – замялся Борис. – Мы же с ним подружились, когда орден он уже потерял. Сняли, скорей всего, со спящего. Он ведь пил по-страшному. 
– А сейчас?
– Совсем не пьёт, уже год, – ответил Боря скорбно и как-то задумчиво.
– Молоде-ец! – искренне восхитился я, слушая, как говорится, разинув рот.
– Умер.
– Как умер?! 
– Ночью поздно шёл по переулку. Видимо, сильно поддатый был… Короче, свалился, отрубился и… больше не проснулся. Здесь вот недалеко. Дело было в начале ноября. Снега ещё, правда, не было, но умер Витя от переохлаждения. Температура в ту ночь стояла плюсовая, но всего три градуса. Пятьдесят два года было ему только. Хороший парень был, душевный. Водки мы с ним выпили немеряно. Я когда вернулся с Чернобыля облучённый – грунт КАМАЗами там вывозили заражённый – сильно пить стал. Причины были: жена меня тогда бросила, ребёнка увезла… Сын у меня… Теперь уже взрослый юноша…
Он замолчал. Потягивая грустно пиво и думая, видимо, о своей не сложившейся жизни. Я тоже долго молчал, вспоминая Витю Крутоярова, потрясённый его ранней и нелепой кончиной.
– А теперь слушай правду, – сказал я. – Убедительнее правды нет ничего! Служили мы с Витей Крутояровым действительно на одной заставе, да. На Китайской границе. Только от Даманского далеко – в Семипалатинской области. Зато от ядерного полигона не очень, видимо, далеко. Я был старшиной заставы, третьим лицом после двух офицеров, начальника заставы и его зама. А Витя – теперь держись, чернобылец, за сердце! – был у нас хлебопёком. Хлеб он выпекал ежедневно. Поэтому на линию границы он никогда не ходил. Службу нёс только часовым по заставе, по четыре часа в сутки, не больше. А всё остальное время – конечно, исключая восемь часов сна – занимался хлебом: у него была большая деревянная дежа?, кадушка такая специальная, в ней он заводил квашню. Ну, ты же деревенский, сам знаешь. Готовил дрова, топил печь, месил тесто, делал выпечку… Героизма, конечно, в этом мало, но дело жизненно важное. И хлеб у него, надо признать, получался очень хороший. А руки были накачаны – будь здоров. Не руки – вёсла! Тесто чтобы промесить в деже, надо ведь поворочать его…
Ни в каком бою он, естественно, не участвовал. Не было на нашей заставе вооружённых столкновений. И, надо добавить, когда проходили упражнения на стрельбище, стрелял он очень хреново. А вот брагу варить умел. Дрожжей подкопит, сэкономит, у повара сахара наворует и поставит бутыль где-нибудь в кустах возле арыка. Не раз на этом попадался. Так за что, скажи, он мог получить орден? Не было у него никакого ордена! Не было! И не могло быть.
– А он-то нам заливал за выпивкой о своих подвигах, что был ранен… – угрюмо промямлил Боря, разочарованный и обиженный обманом друга.
– Ну, понять его можно. Он ведь сознавал в душе, что с его могучим телом – в жизни он ничего не значит. Это, я думаю, его сильно мучило. Оставалось только коров пасти, либо водку пить. А хотелось чего-то героического. Человек он был, надо сказать, с амбициями, только они у него были ничем не обеспечены. Если бы признался, что был хлебопёком, он бы себя сделал предметом ваших насмешек. Не так ли? Вот и сочинил легенду, которая его согревала и поднимала в ваших и в собственных глазах. Человеку всегда хочется чего-то значить и чего-то стоить. У каждого из нас, видимо, сидит в душе бесёнок, который подстрекает нас казаться чем-то бо?льшим, чем есть мы на самом деле.
– Да, так, – согласился нехотя Боря.

07 декабря 2015 


Две собаки


В продуктовом магазине, загрузив кое-чем корзинку,  подхожу к кассе. Очередь небольшая. Передо мной оказалась женщина лет за тридцать. Одета прилично вполне. С ней собака.
Продуктовый магазин и собака! Пусть домашняя, пусть даже ухоженная, пусть на поводке. Но ведь собака, она же бегает по улице, по грязи, по тем местам, где другие собаки метки ставят, дерьмо своё откладывают. Может подхватить и переносить заразу: в магазине она обнюхивает полки с продуктами, отряхивается, машет хвостом… 
Я сказал женщине, что вообще-то с собаками в продовольственный магазин не нужно приходить. Собака есть собака. К примеру, если в церковь случайно забежит, церковь даже заново освящают.
Женщина с неприязнью огрызнулась. 
– Посмотрите, – говорю, – какие здесь узкие проходы, собака прикасается к полкам. Существуют же какие-то санитарные принципы, нормы культуры. В конце концов, это просто неприятно другим.
Наверное, это была какая-то крутая женщина, либо жена, либо любовница крутого человека. Уж очень решительно, зло и угрожающе она ответила:
– Нарвёшься ведь сейчас!
– Ну, это-то понятно! То, что с собакой в магазин, уже свидетельствует об уровне… Умолкаю. 
“С двумя собаками, – подумал я, – мне никак не справиться…”
И перешёл к другой кассе.

08 декабря 2015


Жизнь мимо жизни 

Валерию Евгеньевичу Ходячих
посвящается

Стоял август, самая грибная пора… 
И захотелось Никите Зуеву пригласить на лесную прогулку близких своих друзей, Мишу и Володю, с которыми поддерживали отношения с давних школьных лет. За грибочками, может, и на рыбалку, главное, чтоб подальше забраться, где нет дорог, а значит и людей. Хочется от них отдохнуть. 
Приятели (всем им было уже под шестьдесят) исследовали карту области, нашли, как им показалось, самое оптимальное местечко: и неблизкое – сто пятьдесят километров от областного города – и глухое, в стороне от трассы, деревушка под соблазнительным названием Тихая, а рядом озеро Долгое. Ну чем не романтика?
Запаслись всем необходимым, продуктами, спальниками, палаткой, инструментами и прочим; Зуев червей для наживки накопал у себя на берегу, и даже берёзовых дровишек с десяток поленьев бросил в багажник. Так, на всякий случай. И субботним утречком пораньше рванули на зуевском внедорожнике на запланированные два дня с ночёвкой. 
От федеральной трассы, по вполне сносной грунтовой дороге, ушли в сторону ещё на шестьдесят километров; добрались до села Михайловки. Здесь им пришлось узнать, что деревни Тихой давно нет, вымерла. Но те, у кого они спрашивали, вспомнили, что, вроде, там есть один дом, в котором обитает какой-то выживший из ума старик, не захотел покидать своё хозяйство. Расстояние до Тихой, сказали, километров пять, но дороги туда тоже давно нет, всё затянуло и заросло… А была раньше дорога; если из села спуститься в пойму к реке, то – сразу налево и вдоль кряжа. Никак не заблудишься.
– Мужики, то, что надо нам! – решил порывистый Никита. 
И они поехали. Место, по которому когда-то проходила дорога, угадывалось легко, хотя и затянуло её мелким кустарником. Порой машина ухала в заросшие колеи и мочажины… Но выбиралась. Хорошая у Никиты оказалась техника, высокой проходимости. Проехали пять намеченных километров, однако никаких признаков деревни Тихой не обнаружилось. 
Остановились, “почесали в затылках”, посоветовались, значит.
– Насчёт пяти километров – это “деза”, – сказал Никита.  
Для полной уверенности решили ещё податься сколько-нибудь вперёд. Через семь километров лес расступился, и они увидели догнивающие останки бывшей здесь деревни, окружённой холмами, и единственный целый дом. 
Вышли, огляделись. Совсем близко к дому подступало кривое вытянутое озеро, которое бумерангом загибалось за высокий хвойный лес, обступивший его с северной стороны. Видимо, это была старица. Над озером и лесом в синем небе висели неподвижно такие живописные и колоритные кучевые облака, какие бывают только в августе, что невольно принуждали замереть и хоть недолго полюбоваться ими. 
Друзьям без обсуждения стало понятно, что выехали они туда, куда им надо было.
– А то! – воскликнул Зуев таким уверенным и торжествующим тоном, какой свидетельствовал, что с Зуевым иначе быть и не могло.
Определили местечко для стойбища – косогорчик возле озера недалеко от дома, стали разгружаться. Время близилось к полудню. Первым делом под ёлками поставили палатку, утвердили походный столик, развели костерок, разогрели еду со свежей картошечкой, тушёной в мясе. Дальше было, как всегда в подобных случаях: покушали, пропустили по нескольку стартовых рюмашек – под разговор и воспоминания… Как любил повторять Никита – “помаленьку, но почаще”.
Михаил был заядлым грибником и, получив от голосистого Никиты крепкое командирское внушение на разведвыход: чтоб его не пришлось искать всем составом ближайшего УВД и жителями района, отправился за грибами. Старый грибник, он был уверен, что заблудиться ему здесь трудно. Да и навигатор при нём… Он решил обследовать косогор, который тянулся по северной стороне озера. 
Володю, начавшего с годами набирать тучность и терять подвижность, распорядительный Зуев снарядил удочкой и отправил “помахать” ею на берегу озера. А сам, дымя безостановочно сигаретой – здесь ещё полно было комаров, занялся хозяйством, подготовкой мяса к вечерним шашлыкам. Время от времени он бросал взгляды на избёнку, прикорнувшую под двумя огромными развесистыми берёзами: никаких признаков жизни там, однако, не замечалось.
Минут через тридцать с небольшим Володя  уже вернулся с рыбалки. Принёс в пластиковом ведёрке с дюжину дивных золотистых карасей, каждый с добрую ладошку.
– Не могу больше. Заели! – пожаловался он. – Аборигены здесь, видно, разводят каких-то особо породистых комаров. Каждый с воробья! Уши распухли.
– Во! – изумился Зуев. – Уха есть! Если Мишуня ещё грибочков принесёт – заживё-ём, как на курорте! А в промежутке – запиши! – ша-шлы-ки-и под водочку! Слышь, братан, есть же вот средство от кровососов. На, опылись!
Он протянул другу аэрозольный баллончик. За двадцать лет профессиональный военный службы командные нотки въелись в его голос так, что разговаривал он с Володей, будто тот находился не рядом, а в километре от него.
– Ладно, ты давай приводи в порядок своих карасиков, выпускай им “унутренности”, а я схожу в кишлак на разведку, узнаю всё же, какой там бабай живёт, – распорядился Зуев. 
По высокой, в рост человека, дурной  и перестойной траве он стал пробиваться к домику под берёзами. От дома к озеру до плотко?в была прокошена неширокая слабо натоптанная дорожка.
Прошло примерно полчаса, Володя уже забеспокоился и хотел идти на выручку другу, но Никита сам, наконец, появился.
– А что, грибник наш не вернулся ещё? – удивился он. И тут же вывел заключение: – Слышь, братан, ну, точно, придётся искать Мишуню. Мобильник здесь не берёт – связи ващще нет. 
Он стал рассказывать про хозяина избушки. Живёт в ней одинокий старикан восьмидесяти четырёх лет, Пётр Анисимович Куров. Бывают Орловы, а есть вот, оказывается, и Куровы. В прошлом колхозный кузнец. Раньше с ним тут обитали ещё, как он говорит, две “девки”, одна была постарше его, другая чуть помоложе, но когда двадцать лет назад какие-то бандюганы сняли с электролинии все провода, и Тихая навсегда упала во тьму, старух увезли родственники, а ему, говорит, ехать некуда. Теперь он даже не знает, живы ли его подружки…
– Как же он двадцать лет без электричества, в наше-то время?! – изумился Володя, программист, который подобной жизни даже представить не мог.
– Вот и я тоже не пойму! – вскинул руки Зуев, встряхивая плечами. – Привык, говорит. Встаёт с петухами, спать ложится с курами.  
– Это ладно. Куров. Он с курами и ложится… А вот чем тут кормиться?
– Пока были силы, держал, говорит, хозяйство, козочку, кур, овечек на мясо, теперь даже кошки нет. Огородишко небольшой только садит и всё. Пять-шесть вёдер картошки ему на всю зиму, до лета хватает.
– Ну, а хлеб, крупа, сахар?..
– Иногда, говорит, делает прогулки до Михайловки, где закупает хлеб и прочие припасы. Прямой тропой это, говорит, пять километров. Для своего возраста он ещё крепкий старик, надо сказать. Форму держит. Надеяться-то ему не на кого. Но зимой тут… Ты меня, братан, извини-и… Да ещё без электричества. – Зуев выпятил губы и  покрутил недоуменно головой. – Не знаааю…
– Слушай, Зуев, это какая-то дикость в наши дни!..
– Ну, какая дикость… Вон Лыковы жили не в такой тайге и ничего… Они, правда, староверы…
Из зарослей неожиданно показался Михаил. 
– О, появился, братан! – воскликнул Никита. – А то мы уже хотели вертушку вызывать на поиск…
– А куда я денусь, – ответил с лукавой усмешкой Михаил.
Он принёс в пакете богатый сбор молодых крепеньких белых грибов, других, говорит, не брал… Грибов – море. После дождичков пошёл хороший нарост.
Грибник, как разведчик, выяснил, что озеро тянется метров на триста, и что оно проточное: из него выпадает речушка метровой ширины, (видимо, и впадает она в озеро где-то выше), очень чистая, и в ней должны быть непременно хариусы. А в озере, наверное, и щуки водятся… 
– Тишина здесь – обалденная! Воздух – ножом режь и на хлеб намазывай! – восхищался Михаил.
Он удивился Володиному улову карасей, которых тот уже почистил и присолил.

*   *   *

Отдохнули друзья очень душевно. Грибов набрали полно. Место им настолько понравилось своей заброшенностью, природной естественностью, что решили приехать сюда ещё. Перед отъездом Зуев собрал оставшиеся продукты, сложил в пакет, сказал: “Мы своих не бросаем! Бакши?ш бабаю” – и отнёс их старику.
 Старик этот что-то запал ему в душу, и всю неделю он временами вспоминал о нём. Сговорились в следующую субботу снова съездить в деревню Тихую, пока грибы не отошли. 
Зуев закупил два пакета муки, несколько пакетов разных круп, бутылку растительного масла, сахара, консервов для старика Курова, керосиновую лампу со стеклом и раздобыл пятилитровую ёмкость керосина. По приезде всё это отнёс ему, старик был и удивлён и очень насторожён таким даром, долго отнекивался, отказывался, говорил, что ни в чём не нуждается, всё у него есть, что надо. А чего нет – привык обходиться так. Но Зуев был не тот человек, настойчивость которого в чём-то можно поколебать. Он всё предназначенное Петру Анисимовичу оставил у него, а самого пригласил к вечеру на шашлыки, сказал, что в нужное время придёт за ним. 
– Пётр Анисимович, – сказал Зуев, – вы ни о чём не беспокойтесь. Не подумайте, что втираемся в доверие к вам. Нам от вас ничего не надо. И золото, которое у вас в подвале закопано, нам не надо – мы сами золото! Шутка! Мы приехали на природе отдохнуть, грибов пособирать… А это вам подарок от афганского братства. Я там служил, – успокоил он старика, которому понравилась его весёлая обходительность.
Старик шутку понял, отозвался на неё:
– «Золото-то» у меня в конюшне, перегной высшей пробы, только вот сил не стало выкопать-то его, огородишко не мешало бы им удобрить… 
Так и было, по ранним сумеркам Зуев сходил за стариком и привёл его к костру. Это оказался сухой, высокий и сутулый человек, одетый в брезентовые лоснящиеся штаны, давно забывшие про стирку. Зуев усадил его на походный складной стульчик, выбрал лучший шампур с шашлычком, подал гостю, поднёс ему пятидесятиграммовую металлическую стопочку водки. Тот величаться не стал, выпил, поблагодарил за уважительность, принялся жевать шашлык, у старика ещё оставалось много своих зубов, и мясо он ел без особых трудностей. Да и мясо, кстати, было нежное; Зуев знал в нём толк, умел и выбирать мясо, и готовить его. Ещё в Афганистане научился. От второй стопки старик категорически отказался. Он и с одной стал разговорчивым. 
У него были высокие кустистые седые брови, очень спокойные светлые глаза, лицо в серых глубоких морщинах, заросшее бородой, в отблесках костра напоминало скорее кору старого елового дерева. Глядя на старика, можно было с уверенностью подумать, что он непременно должен быть участником Великой Отечественной войны. Но нет, оказалось, что Пётр Анисимович всего лишь с 1931 года, просто выглядит старше своих лет. Но при его полудикой здесь жизни иначе и быть, наверное, не могло.
В закатной стороне над самым горизонтом, заметно придвигаясь и сползая к нему, горела в синеве яркая звезда, и горела она тем пронзительнее, чем больше синева неба густела. Миша и Володя заспорили, что это за звезда. Миша утверждал, что Венера, Володя, что Юпитер. Миша убеждённо доказывал, что Венера – самая яркая звезда, и это – она, Юпитер слабее, а во-вторых, орбита Венеры находится близко к солнцу и потому звезда видна либо после заката, вот как сегодня, либо перед восходом. Это, бесспорно, она. И вообще – у него есть телескоп и карта звёздного неба. 
Не находя аргументов, Володя смирился и махнул рукой – сдаюсь-де.
Все замолчали.
– Какая поразительная тишина! – прошептал восторженно Михаил. – Благодать. Ни одного звука. Даже комар не пищит…
– Спать лёг, – тихим голосом проговорил Зуев. – Помню, разведка донесла – караван будет. Выдвинулись на предполагаемый путь, залегли, ждём. Тишина вот такая же. Только тревожная. И воздух там другой… И курить страшно хочется… А нельзя… – проговорил он с тоской, словно и сейчас: нельзя, а страшно хочется …
Друзья выпивали, закусывали и с интересом слушали старика, который, удовлетворяя их захмелённое и въедливое интеллигентское любопытство, не очень охотно рассказывал о себе, о своей деревушке. Словно понимал, что им это всё в глубине души чуждо и любопытство их праздное. Голос его звучал глухо, хрипловато.  
Когда-то деревня Тихая, оказывается, была шумной, большой и богатой. На озере белым-бело водилось гусей, их держали в каждом доме. Начнут гагакать – за версту слышно. Перед войной в Тихой насчитывалось 63 двора. Шумной была деревня Тихая. Имелся большой конный двор, а после войны здесь вообще находилась целая конеферма, лет десять разводили и выращивали лошадей для армии. Ведь во время войны их очень много погибло. Здесь простирались широкие луговые пастбища… В середине пятидесятых всё заглохло: лошади в армии стали не нужны. Как теперь вот даже в деревне… Артиллерию и ту Хрущёв признал тогда ненужной… Ракеты появились.
– Это мы зна-аем, хех! – закряхтел Зуев, повалив голову на левое плечо и скребя правой рукой сбоку шею.
Семья была большая, очень трудолюбивая и поэтому зажиточная. Дедушку своего, маминого отца, он не помнит: родился уже после того, как деда раскулачили, семью из дома выселили, и всех куда-то увезли. Никто не вернулся. Мать с отцом жили уже отдельно и не богато, это их спасло. Отец и его старший брат Лука работали в колхозе конюхами. Дядя Лука числился старшим. Однажды ночью комсомольцы-активисты пришли на конный двор, стали подносить лошадям ведро с водой, лошади воду пили. Значит, конюх лошадей после работы не поит, занимается вредительством. А вредителей в то время как раз везде выискивали. Написали донос. Луку обвинили во вредительстве, осудили на шесть лет. Сколько ни доказывал он, что лошадь, как её с вечера ни напои, когда постоит, поест и отдохнёт, то обязательно станет пить, доказать ничего не смог. В лагере он заболел и умер. Отцу Петра Анисимовича, пока не угасла комсомольская чума по выискиванию вредительства, пришлось даже спать на конном дворе и по ночам поить лошадей не по одному разу.
Когда началась война, Петру Анисимовичу было десять лет, отца забрали на войну в первые же дни. В ту же осень он и погиб где-то под Москвой.
– Берёзы эти, – старик показал рукой в темноту в сторону дома, – отец ещё подростком посадил. Они старше меня годов на десять. Вот всё, что осталось от нашего рода. Меня скоро не станет, изба догниёт, а они ещё постоят, может лет полсотни. Последняя память. Бывает, подойду, обниму дерево, как отца родного… 
– А вы всю жизнь тут прожили? – поинтересовался Михаил.
– Да пошто, не-ет, – возразил Пётр Анисимович. – После четвёртого класса, в сорок втором, пошёл работать в колхозе. В сорок шестом забрали в ремесленное, учили на кузнеца. Работал на заводе Ленина сколь-то. Тут в армию пора. Три года в Белоруссии, да на Украине землю чистили.
– Как чистили? – удивился Володя.
– Мины обезвреживали. Обязательно. Их там после войны осталось видимо-невидимо.
– Да это же опасно! Как-то не подорвались?!
– Опасно! – подтвердил Пётр Анисимович. – Бывали у нас случаи… Бывали, – старик потеребил свою густую бороду. Он приподнял и опустил засаленную до невозможности кепку, под которой оказалась совершенно лысая голова. – А после армии, в пятьдесят четвёртом, обратно сюда. Тут и прошла вся моя жизнь, – махнул он угрюмо рукой. – Тоже чертоме?лил на колхоз. Одних стогов сена перемета?ли с Лёнькой Ку?зовлевым – не сосчитать, – вздохнул он. – Тоже ничего не осталось, ни от колхоза, ни от меня. Там вот кладбище. Мать там лежит, жена там лежит. Никого нет, вся деревня вымерла. Зачем жили? Для чего работали, жилы тянули, ломали хребёт – всё напрасно. Ничего нет. Будто тихий ветерок дунул-пролетел – никаких следов. Горько, как подумаешь…
– А дети? Были у вас дети? – опять поинтересовался Михаил.
– Как же. Обязательно. Дочь, младшая, лет четырнадцать назад погибла в городе. Одиночка была, лет сорок ей было. А старший-то сын, как после армии куда-то забрался на Север, на большие деньги, так и не знаю, где, жив ли, нет ли. Можно сказать, без вести пропал. Первые-то годы всё же писал изредка… Наверно, уж нет в живых. Теперь бы около шестидесяти было ему… А я всю жизнь в кузнице проиграл молотком по наковальне… Весной, конечно, на посевную снимали, летом на сенокос, а остальное время – всё у горна.
– А пенсия? – спросил Зуев. – Пенсию-то вы какую-то получаете? Как её доставляют сюда, кто?
– Ну как же. Обязательно. Пенсия есть. Восемь двести была в прошлом годе. Давненько не справлялся. Поди уж миллионы отваливают? – рассмеялся он скупо. – На сберкнижку идёт. Там, в Михайловке. По потребности снимаю захожу, быват… Форсить не приходится, на похороны надо чтоб скопилось сколь-нибудь… Сейчас, говорят, шибко дорого стоит это удовлетворение.
– Да как же вы до Михайловки-то добираетесь? Это же, сколько мы насчитали? Восемь кэмэ?
– У меня своя прямая дорожка – пять кило?метров. Хожу с бадожкой. Только что в гору-то вот надо выбраться… Трудновато. А дальше ровно, марш-бросок без помех. 
– А зимой?
– На лыжах. У меня лёгонькие лыжи охотничьи. Лосиным ка?мусом обиты. Наверно, таки же старые, как сам. От Афанасия достались, соседа. Хожу-у потихоньку. Зимой-то редко. Ягоды, грибы, рыба – всё у меня тут под боком. Сил токо мало осталось… 
– Не беспокоят? – поинтересовался Михаил.
– Теперь нет, слава Богу. А было время,  при Ельцине-то, расплодилось бандитов… Не раз смерти в глаза принуждали поглядеть… Деньги всё искали, добивались, где спрятаны. Да водку искали… А у меня пенсия была вту?пор в два раза меньше таперешней. Какие деньги. Сельским кузнецам вредность не засчитывалась. Пенсии были махонькие. Всё на хозяйство уходило. И под лёд грозились меня спустить, если не скажу, где деньги. Тогда здесь ещё люди всё же были. Но бандиты никого не боялись. Бог миловал. А теперь стало спокойно. Состарились, видно. Многие поумирали. Рояль какой-то всё пили, угомонились. Всё, что было, унесли, металл особенно, гирю двухпудовку ржавую и ту уволокли; ложки-вилки, кастрюли люминевые и те собрали… Иконы позабирали. Хорошие иконы были у меня, родительские, старинные. Четыре штуки. Почернели, правда. Бумажную одну токо и оставили. Николая Чудотворца. Теперь вот молюсь ему.
– А что за бандиты-то, какие?
– Да варнаки всякие, ворьё, не?работь, алкаши, тюремщики после отсидки…
– Ясненько, – заключил резко Зуев.
– А как с дровами к зиме? – полюбопытствовал всё тот же Михаил.
– Есть у меня пила лучко?вая добрая. Сам же ладил, пока в кузне робил. Что осталось от деревни, потихоньку летом ши?ркаю, заготавливаю. Зарядка такая у меня получается… Обязательно. Напильники, правда, все поржавели да выносились, точить пилу нечем… Древесина старая, пересохшая, заточка скоро тупится…
– Ладно, пока силы хоть какие-то есть, – заметил Володя. – А дальше как?
– Две жизни никак не жить, помру да и только, – как о чём-то самом будничном проговорил Пётр Анисимович, с грустной улыбкой. 
– Так, может, в интернат? – то ли посоветовал, то ли спросил Михаил. – Там уход будет…
– Это в дом-от престарелых? – уточнил Пётр Анисимович. И, не дожидаясь ответа, отверг такой вариант: – Нет уж. Тут дай Бог. Одного боюсь, кабы звери меня не съели мёртвого, если на улице застигнет… А в доме, дак когда-нибудь да найдут. Зароют. Обязательно.
– Тут надо что-то придумать, – проговорил озадаченно почти всё время молчавший Зуев. – Ладно, мужики, пора на отдых сегодня.
Тьма вокруг стояла уже непроглядная. А в небе густо рассыпались искристые звёзды. Со своим мощным аккумуляторным фонариком Зуев проводил Петра Анисимовича до его избы. Скоро вернулся. 
– Двадцать лет человек без электричества живёт! Ни телевизор не видел, ни радио не слышал. Говорит, война будет, так всё равно скажут, когда в магазин придёт… Нонсенс! – бормотал угрюмо Никита Зуев. – Живёт человек в государстве, а вроде бы его и нет, никакая власть им не интересуется. И заботы о нём никакой нет.
– Пенсию на книжку перечисляют, – усмехнулся иронично Михаил, – А ты говоришь, заботы нет.
– Так он сам отказался от власти! – возразил Володя Никите. – Ты же слышал, что он Мишке ответил: здесь помру, а никуда не поеду…
– Мало ли что он ответил. Это, Вова, не основание бросать его… У него с внешним миром никакой абсолютно связи! Только собственные немощные ноги. А откажи они – и всё… Капец!
– Да, – согласился Володя. – Обязательно, как говорит старик.
– Вот сейчас оптимизация проходит. Но мимо она не пройдёт. Пётр Анисимович беспокоится: слух был, почту в Михайловке ликвидируют, а при ней – отделеньишко сбербанка числится. Какая-то там Андреевна в одном лице и начальник почты и “директор” сбербанка. А его тоже переведут, в это самое, Антипино. А это, говорит, аж пятнадцать километров. Как старик тогда пенсию свою снимет со сберкнижки? Как? 
Обсуждая необычную жизнь старика, стали налаживаться спать, Никита в машине, Володя с Мишей устроились в палатке. Следующий день запланировали посвятить сбору грибов.
Но Миша не пошёл сразу спать, романтик остался посидеть ещё у костра. Сказал, что ему очень нравится в ночи на пламя “хглядеть”…
Он время от времени подкладывал в костер хворост. Пламя невольно завораживало, умиротворяло, навевало лёгкую задумчивую грусть. Набежал ветер, прошумел в кронах деревьев и умолк. Мише подумалось, что это самый древний голос природы. Но потом в реке сильно плеснула крупная рыбина, и он с удивлением поправил свою мысль: плеск воды, волн – вот более, пожалуй, древний голос, нежели шум ветра… Поразмыслив, примирил обе мыли: и тот и другой голос – оба от ветра…

*   *   *

Никита Зуев человек настойчивый и целеустремлённый. К судьбе старика Курова он отнёсся с заинтересованностью и сочувствием. В один из приездов ему удалось уговорить Петра Анисимовича съездить к Зуеву в гости и пожить у него хотя бы пяток дней, а в следующие выходные Никита привезёт его обратно.
На эти непреодолимо настойчивые уговоры старик сдался и нехотя согласился поехать, приоделся получше в то, что у него имелось. А дорогой вдруг разволновался, никуда он сроду не уезжал из своей деревни дальше райцентра, да и то не каждый год – раз в пятилетку, а потому забеспокоился, как-де там неделю будет без него дом?
Приехали. Зуев с женой и дочерью с зятем жили в загородном доме, в сорока километрах от города, на самом берегу большого Камского залива. От Тихой до сюда было почти двести километров. Первое, что поразило деревенского кузнеца, это то, как Никита, не выходя из машины, нажал на каком-то приборчике кнопку, сказал: “Сезам, открой дверь!” – и железные ворота перед машиной медленно распахнулись сами. Старик смотрел на это, разинув от удивления рот.
Никита поставил машину, помог Петру Анисимовичу отстегнуть ремень безопасности и выйти из кабины. 
– Я когда лошадей ковал, тоже их в станке? ремнями под брюхо притягивал, чтоб не бились, – поделился Пётр Анисимович. – А я уж мерин-то старый, биться не стану, – пошутил он.
– Кто знает: вдруг взыграешь, да машину мою разнесёшь на части, – подхватил Никита весело его шутку. 
Под навесом, куда припарковались, стояло три машины, и когда старик узнал, что все машины семьи Зуева, он очень удивился.
– Одна моя, – пояснил Никита, – одна моей жены, и одна нашей дочери. У зятя тоже своя. Но сейчас он в дальнем отъезде, в командировке.
На территории, огороженной металлопрофилем и решётками, стояло несколько домов, и когда Пётр Анисимович узнал, что все дома принадлежат семье Зуева, он удивлённо сказал, смутившись от своих слов:
– Дак ты помешшик!
Зуев засмеялся.
– Видно, ты шибко большой начальник, – задумчиво добавил кузнец.
– Да какой я начальник, – усмехнулся Зуев и пояснил: – Я военный пенсионер. В основном у меня тут супруга добытчица. Есть, конечно, своё небольшое дело. Акции. Бизнес. 
– Я в этом не понимаю, – признался с огорчением старик.
Они стояли на взгорке, сбегавшем полого к реке.
– В том доме, – Зуев указал на нижний дом, – живут молодые. Они сами по себе. Там вот баня, сегодня же я тебе устрою настоящую баню, сауну. 
– Большая! Как дом! – удивился Пётр Анисимович.
– Ну, какая большая, – возразил Никита. – Парилка, моечная, предбанник, да небольшой холл. А в этом доме мы с женой. Ты будешь жить в нём, в моём кабинете. Эта вот постройка хозяйственная. Выше там флигель – для… – он замялся, улыбаясь, уже предугадывая реакцию старика. – Для прислуги.
И действительно, Пётр Анисимович очень удивился этим словам, даже переспросил, наморщив лоб:
– Прислуги!?
– Земли у меня здесь гектар, строений сам видишь, сколько, это ж всё надо содержать, уход требуется, за всем хозяйством нужно следить, поддерживать. 
– Это так, обязательно, – согласился Пётр Анисимович. – У меня небольшая избёнка, и то круглый год вокруг неё топчешься, как пару?нья вокруг цыплячьего выводка.
– Во флигеле живут муж с женой, работают по договору, за зарплату. Всё по закону. Ну, прислуга не прислуга, работники, короче. Дима вроде как управляющий, ну, или как завхоз. Что может, сам делает, что не может – рабочих нанимает. Проверяет их работу, контролирует. Ведёт учёт-отчёт. А это вот баня для его семьи, – пояснял Никита.
– Ишшо, личо ли, одна баня!? – изумился кузнец.
– Конечно, отдельная, своя, чтоб не всем колхозом в одной мыться. А там дальше, – указал Зуев в верхний угол усадьбы, – курятник, вольер для собаки, хоздвор, теплицы, грядки. Жена Димина – Роза – она уборку делает, стирку, за грядками ухаживает. За любую работу они получают деньги.
Кузнец стоял и оглядывал всё с удивлением и в каком-то ошеломлённо-удручённом состоянии: газоны, посадки, выложенные дорожки, лесенки и каменные стенки из красивых самоцветно искрящихся плиток... 
И справа и слева на побережье стояли другие усадьбы, они были попроще, но тоже зажиточные. По одной за решетчатым металлическим забором, вдоль его, огромный чёрный пёс метался со злобным лаем. Зуев сказал, что это кавказская овчарка. И не дай Бог попасться в её клыки. У соседа вон за теми ёлками уже кладбище из передавленных и разорванных кошек, которые забредали на её территорию… Собака и за забором-то наводила страх, так что у старика непроизвольно передёрнулись плечи.
Зуев повёл его в главный дом. Здесь Петру Анисимовичу предстояло провести целую неделю. Сказать, что старик был ошеломлён всем тем, что увидел за эту неделю, значило ничего не сказать. И микроволновая печь, и навороченная электрическая плита, и камин, и пол с подогревом в туалетной комнате, и лестница с никелированными перилами на второй этаж, и изысканная дорогая мебель под старину, и огромной высоты гостиная с внутренним балконом, и широкие окна в полстены, через которые открывался просторный вид на залив и на лес на противоположном берегу, и количество комнат, и украшения на стенах – всё на старика произвело такое сильное впечатление, что на вопрос Никиты “Ну как?” он только и сумел выдохнуть:      
– Как в кине! – помолчал и, виновато улыбаясь, добавил: – Шибко уж чудно всё. Сказка!
А про себя додумал уже с невольной горькой досадой, что вот он всю свою жизнь работал, вроде, не ленился, с утра до позднего вечера хлестался и дома, и в колхозе, в кузнице, а у него – ничего… По поговорке: как у латыша – хрен да душа. 
– Да у нас-то как раз всё самое обычное, – пожал плечами Зуев.
Он не догадывался, как подавлен этим состоянием простой деревенский человек, ведь в представлении Петра Анисимовича, родившегося в нищей деревне тридцатых годов и выросшего на советской идеологии, это было невиданное богатство.
Баня, которую приготовил к вечеру Никита, тоже произвела на старого кузнеца ошеломляющее впечатление, и очень ему понравилась. Жарко париться он любил. Но если бы не термометр на стене, который показывал 98 градусов, он бы ни за что не поверил на слово, что в парилке такая температура. Ведь при ста градусах закипает вода. Но переносился сухой жар здесь легко, тем более что в моечной было не жарко, плескайся в своё удовольствие, без всякого утомления. Никита берёзовым веничком напарил стыдливого старика, и тот весь вечер повторял, что как в раю побывал. Сроду-де такой бани не видывал. При этом он временами добавлял своё неизменное “обязательно”.
Но совершенно особенное впечатление, неожиданное для Никиты, произвели на Петра Анисимовича стены дома, выложенные из клеёного бруса квадратного сечения двадцать на двадцать сантиметров, изготовленного по канадской технологии. Ему показалось невероятным, что весь огромный дом сложен из этого бруса без пакли, без мха в пазах. Как же тепло-то в доме держится? Он увлечённо разглядывал торцы бруса, в тех местах, где они выходили вовнутрь дома, щупал пазы, изумлённо отходил, возвращался, желая разгадать тайну, и снова изучал задумчиво дерево, пытаясь вникнуть, что значит “клеёный брус”. На торцевых срезах по годовым кольцам хорошо просматривалось, что брус склеен из более тонких брусков деревьев самой разной плотности. Наконец Пётр Анисимович изрёк, что это придумано очень толково. Всё в дело идёт. И изложил свою теорию, при этом он ни разу не употребил слово “экономично”, но весь смысл сводился именно к этому понятию. 
– Теперь нет такого лесу, – сказал Пётр Анисимович, – чтобы можно было из дерева выпилить толстый брус и такой длины. Да если и выпилишь – его поведёт, искривит, обязательно. А тут всё в дело идёт, любое дерево, самое худое даже. И длину, какую хошь, сделать можно и брус этот не поведёт. И пазы так хитро придуманы, что вся стена получается, как одно цельное дерево! Подгонка! Подгонка! – восклицал он.
Старик был в полном восхищении. Только недоумевал, сколько же надо клея на этакое дело. И что это за клей такой? Он каждый день, пока жил здесь, вновь и вновь рассматривал эти стены, пропитанные противопожарным составом и отполированные. И даже когда уезжал, подошёл ещё раз к стене, похлопал её одобрительно ладонью и восторженно воскликнул:
– Хорошо! Подгонка!
Зуев только смеялся на это.
Для сна и отдыха Петру Анисимовичу отвели комнату на втором этаже, откуда в окно открывался тоже прекрасный вид на природу. Это был кабинет Никиты. Рядом находился туалет, что старику было, конечно, удобно. Для этого удобства его тут и поселили. Жена Никиты, Надежда, очень любезная и приятно полноватая женщина, постелила на диване. Показала, где выключатели, как пользоваться ночничком, оставила бутылку минеральной воды и ушла.
Над столом хозяина он увидел яркую цветную карту, на которой было крупно написано: “Карта дислокации советских войск в Афганистане”. Она вся была испещрена условными обозначениями. Петра Анисимовича поразило, что карта была напечатана на холстине. Он не знал, что это сувенир. По правому краю карты были приткнуты медали. Он дотронулся до них, медали оказались настоящими. “Ого!” – произнёс уважительно Пётр Анисимович. Вспомнилось, что у него тоже есть медаль, лежит где-то, “За доблестный труд в Великой Отечественной войне”, которую он получил в свои четырнадцать лет. Он не заметил, что по левому краю карты, вверху, прикреплён ещё орден.                                        
После бани Никита одел старика в домашнюю одежду из своего гардероба. Сейчас, глядя на белоснежную постель, Пётр Анисимович невольно подумал о своих деревенских обносках, которые остались внизу в прихожей. Он уже и припомнить не мог, когда спал на простыни. На белом однотонном одеяле, видимо, совсем новом, висел фабричный ярлык. Пётр Анисимович принялся его рассматривать и прочитал, что одеяло изготовлено из лебяжьего пуха. Это его тоже очень удивило. Такого одеяла он сроду не видывал и с какой-то стыдливой украдкой начал его ощупывать. И ему стало даже страшно ложиться в такую чистую и богатую постель. 
Он долго не мог под этим одеялом согреться, зато потом, когда согрелся, стало нестерпимо жарко. 
В комнате в разных местах горели крохотные огоньки: красный, синий, зелёный и желтоватый. Это были подключены какие-то приборы. Свет от этих маленьких огоньков в темноте шёл довольно пронзительный, и когда глаза невольно натыкались на эти огоньки, становилось беспокойно… К тому же комната оказалась ощутимо прокуренной, и этот неистребимый табачный дух тоже угнетал некурящего старика и тоже мешал ему заснуть. Уже под утро Пётр Анисимович, измученный впечатлениями и непривычной обстановкой, всё-таки забылся на какое-то время сном. 
Но слышно стало, как поднялся хозяин, заходил по дому, кашляя и переговариваясь с Надеждой, и спать дальше показалось уже стыдно. Пришлось вставать. “Нет, у меня дома лучше, спокойнее”, – подумал Пётр Анисимович, одеваясь и готовясь выйти к хозяевам.

*   *   *

После завтрака Надежда собралась и уехала на своей машине в город на работу. Никита, примеряясь зачем-то своим ростом к старику, сказал, что тоже ненадолго, часа на три, съездит в город по своим делам, что Пётр Анисимович остаётся за хозяина, может заниматься, чем душе угодно: смотреть телевизор, спать, гулять, сходить на берег. Дима, управляющий, обо всём предупреждён и проинструктирован. При необходимости к нему можно обращаться, он подскажет, что надо. 
Никита показал на пульте кнопки, какие нужно нажать, чтоб включить и переключить телевизор. Но Пётр Анисимович к ним не прикоснулся, он ничего не запомнил, да и просто не посмел бы дотронуться до чужой дорогой вещи.
Когда хозяин уехал, Пётр Анисимович принялся медленно обходить дом и всё разглядывать, он диву давался, сколько тут всяких диковинных вещей и предметов. Его поразило и то, что в каждой комнате были иконы. Люди, видно, верующие, подумал он с удовлетворением, к которому клонили старика его лета и пережито?е.
Никита оказался человеком слова: вернулся из города ровно через три часа. Вошёл, положил перед кузнецом свёрток.
– Давай, Анисимович, примерь, – распорядился он.
В свёртке оказался костюм камуфляжной расцветки: курточка и брюки.
– Примерь, примерь! – приказным тоном настаивал Никита. – Это тебе бакшиш – подарок от меня.
– Я не возьму, – кузнец закрутил головой. – Это ведь денег стоит.
– Да какие деньги! – поморщился с усмешкой Никита, – копейки.
Пётр Анисимович нехотя облачился в этот наряд, и он оказался ему как раз по размеру и очень понравился. Бывая в Михайловке, старик видел иногда подобную одежду на мужиках, и с некоторой завистью думал, что вот ему бы такая была тоже подходящей для его жизни в Тихой, для любых работ пригодна.
– Это подарок! – повторил категорично Никита. – Протестовать бесполезно! Возражения не принимаются! В армии служил, знаешь – приказы не обсуждаются. А это вот пилу точить, – протянул Никита завёрнутые в бумагу три фирменных напильника немецкого производства.  
Зуев уселся на диван, взял в руки пульт и включил телевизор, плоский, огромный, жидкокристаллический экран висел у него в гостиной на стене. Изображение было настолько яркое и качественное, что старик смотрел на него, как заколдованный, буквально с первобытным изумлением. Он подошёл близко к экрану и застыл, как изваяние. Никита даже не мог его уговорить присесть на диван. Пётр Анисимович так и простоял до конца фильма на ногах. И потом ещё долго изумлённо тряс головой… Люди были, по его мнению, лучше чем живые… Обязательно. Он говорил, что “телевизер” показывает шибко я?тно. Что означало – отчётливо.
И на следующий день Никита вновь потряс Петра Анисимовича. Они опять смотрели телевизор, а на полу под ним стоял какой-то небольшой аппарат. И вот одна часть этого аппарата вдруг сама поехала по полу, это была квадратная коробочка с закруглёнными углами и гранями, сантиметров тридцать на тридцать и в высоту сантиметров десять-двенадцать. По сторонам у неё торчали какие-то растопыренные усики. Коробочка забралась на ковёр и стала по нему ездить, на краю ковра сама разворачивалась, и ползла обратно по новой дорожке, отступая точно на ширину себя.
– Какая-то игрушка заводная? – поинтересовался Пётр Анисимович, удивлённо наблюдая за механизмом.
– Это пылесос. От кошек шерсть собирается на ковре, а его запустишь – смотри телевизор, он сделает свою работу и на место вернётся.
И действительно, диковинный пылесос объездил весь ковёр и вернулся точно к своей неподвижной половинке, от которой отъехал в начале работы.
– Вот чудеса! Изъёрзал весь ковёр, – тряс головой кузнец, не в силах поверить в то, что только что видел. И заключил со стыдливой улыбкой:  – А мы кувалдой по наковальне и – больше ничего!

*   *   *

Через три дня Пётр Анисимович затосковал, пригорюнился. Никита сразу это заметил.
– Домой захотелось? – поинтересовался он.
– Домой, – тоскливо выдохнул гость и согласно покачал головой.
– Два дня потерпи, поедем обратно. Не понравилось, что ли, у меня, Анисимович, домой заторопился?
– Всё понравилось. Хорошо живёте, слава Богу. Обязательно. А надо домой, беспокойно: как там моя хоромина-то без меня? Потеряла, наверно, хозяина-то. Да и вам хлопотно со мной, стариком.
– Сами такими будем! – заверил Никита кузнеца. – Какие тут хлопоты? Ложку в руках сам держишь.
Ночью спалось опять плохо, и Пётр Анисимович думал, что вот его грошовая хижина, а он о ней беспокоится: кабы чего не случилось там без него… А сколько же, должно быть, у Никиты беспокойства этого при таком-то хозяйстве?..
Зачем он сюда поехал? Зачем поглядел на эту жизнь, которой не знал и даже не представлял? Нет ведь в ней места ему! Как теперь после этого жить ему? Станут мучить дурные думы?
Как, как? Да никак! Умирать пора. Его жизнь в прошлом где-то затерялась. Как жизнь тех вымерших лошадей, которых теперь на десятки, а может, уж и сотни километров ни одной не сыщешь днём с огнём, которых он без счёта перековал за годы своей работы в колхозной кузнице. Всё прахом.

*   *   *

В пятницу утром Никита и Пётр Анисимович собрались ехать в Тихую. Позавтракали.
– Мы тут с Надеждой покумекали и экипировочку тебе кой-какую приготовили, – поделился Никита.
Он поставил перед стариком сапоги.
– Они хотя и не новые, но, главное, по твоей ноге. Я уже прикинул, измерил. Утеплённые. Особой разработки: до минус тридцати-сорока в них нога не будет мёрзнуть.
– Да мне ведь такие бахилы не то что поднять – с места не сдвинуть, – сказал с горечью Пётр Анисимович. – Я уж из солдатского возраста вышел. Обязательно.
Сапоги выглядели на вид очень громоздкими и тяжёлыми.
– Ты, Анисимович, примерь их сперва! – скомандовал Никита. – А потом я тебя запишу в свой десантно-штурмовой батальон – ДШБ. Вернём тебе солдатский возраст.
Старик нехотя взял в руки один сапог, и досадливое выражение лица его вмиг переменилось на такое простодушное изумление, которое вызвало у Никиты неописуемый хохот. Он заранее рассчитал эту реакцию гостя.
– А я думал, они тяжеле-енные, – проговорил обескураженный Пётр Анисимович, удивляясь, какими лёгкими оказались эти сапоги.
Хозяева снабдили старика поношенной, но добротной одеждой: курткой, брюками, несколькими парами новых утеплённых носков. Он ещё не подозревал, что и багажник зуевской машины загружен продуктами для него. И уже дома в Тихой с удивлением узнал об этом.
– Как сын родной! – воскликнул он Никите сорвавшимся голосом и неожиданно заплакал…
– Мы своих не бросаем!
Никита, занимаясь эту неделю личными делами, не выпускал из внимания, можно сказать, ни на минуту своего гостя, наблюдал за ним, отслеживал его реакцию на всё. Думал, как можно обустроить жизнь такого старого человека, теряющего уже способность обслуживать себя. Как ему помочь? И пришёл к твёрдому заключению, что единственное решение проблемы – поддержать условия для жизни в его родном гнезде, а не пересаживать старое дерево на новую почву. Не приживётся.
Произнеся повторяемую им время от времени фразу «Мы своих не бросаем!», Зуев вспомнил сейчас Афган, именно там она вросла в его сознание. Бывали раненые или убитые, но оставшиеся невредимыми и боеспособными никогда не бросали ни тех, ни других. В этом была и остаётся суть их братства. Вот и здесь отражение того давнего: один боеспособный, другой беспомощный. Но мы своих не бросаем! 
За неделю отсутствия жильё Петра Анисимовича никто не потревожил. Он даже на замок его не запирал – всё равно сорвут, если захотят. А так, заходи, всё равно красть-то нечего. 
Сейчас Никита исследовал избу, осмотрел, прикидывая, в какое место лучше всего определить запас продуктов, чтоб не бросились они в глаза, если здесь окажется, забредёт человек со стороны. На десятикилограммовый мешок муки, может, и не позарятся. А вот сахар, крупы, макароны, сгущёнка, мясные и рыбные консервы – могут оказаться соблазном для постороннего. Да и от мышей надо как-то защищаться. Кошку бы ему… “Оо, кстати, – подумалось Никите, – надо было пару пластиковых сорокалитровых бочонков с крышками прихватить, да в них бы всё и сложить. Надёжная защита была бы от мышей…”
– Этому дому, – сказал старик, – сто лет. Согнулся, как я. Обязательно.
Действительно, было очень заметно, как дом осел на изгнившие за такой срок нижние венцы. Состоял он из двух небольших половин, метров по шестнадцать, каждая на два окошка. Но жил старик в одной, другая из экономии тепла, да и просто за ненадобностью, оказалась замурована. Всё у него было более чем скромно: печь, полати, стол, две лавки. Вдоль печи стояла допотопная железная кровать, изрядно ржавая. Никиту, как бывшего военного, она заинтересовала своей простотой и походной конструкцией. Он внимательно рассмотрел её: кровать, при желании или необходимости, можно было сложить вместе со спинками очень компактно. Как раскладушку. На ней не предусматривалось никакой сетки, а только дощаной настил. Он удивлённо похмыкал и восторженно проговорил:
– Суворовская! Александр Васильевич, думаю, оцени-ил бы.
В сенках у Петра Анисимовича имелся хороший чулан. Но и изба, а тем более чулан – всё было укутано прокопчёнными пыльными тенётами, свисающими с потолка и по углам. 
– Пол давно не мою, – признался старик, – нету сил, только мокрым веником изредка мету. Уж не осуди, Никита Миколаевич, мою конюшну.
– Сами такими будем, – произнёс Зуев одну и своих любимых поговорок.
Он вышел на улицу, взял в машине нож, насрезал стеблей полыни, которой тут росло в изобилии, одним таким веником обмёл тенёта на потолке и в углах избы, а другим в чулане.
– Ох, как хорошо запахло полынью-то! Свежо! – воскликнул старик. 
Когда всё вплоть до упаковки с коробками спичек и пары зажигалок было определено на свои места, Никита сходил до машины, принёс небольшую коробку и сказал: 
– А теперь, Пётр Анисимович, главный тебе сюрприз на прощанье! Вот это – радиоприёмник, с запасом батареек, чтоб ты его слушал и знал, что в мире творится.
– Ой, да я ведь не сумею с ним обрашшатса-то! – огорчённо воскликнул старик.
– А тут и уметь нечего! – возразил безапелляционно Никита. – Настраивать ничего не нужно, частоты фиксированные, кнопку нажал, вот, и всё.
Он действительно нажал кнопку, и приёмник заговорил. 
– Громко – убавил, тихо – добавил, – пояснил Никита. – Всё очень просто! Выбирай любую частоту и слушай.
Показал, как пользоваться приёмником, как менять батарейки. Старик всё повторил и без проблем справился с первого раза.
– Вот этому я шибко рад! – заулыбался довольный, как ребёнок, Пётр Анисимович. – Обязательно. Теперь тоскливо не будет. У меня бы-ыл раньше-то… Правда, от розетки… Вот керосин-то ты привёз, Никитушка – спасибо! Теперь я и со светом, и с радивом.
– Ну, хозяин, живи! При возможности как-нибудь, может, наведаюсь ещё до прихода зимы.
– Милости просим, – отозвался кузнец.
Они обнялись. Никита пошёл к машине. Старик вышел его проводить.
“Главное, связи-то никакой!” – думал с досадой Никита, печально глядя на старика уже из кабины. Он окончательно понял, что срывать его отсюда – больше, чем смерть… Жестоко, не по-человечески.
Провожая тоскливым взглядом неторопливо отъезжающего Никиту, прощально помахивая ему во след рукой и вспоминая сейчас его усадьбу, в которой он несколько дней прожил гостем, Пётр Анисимович думал спокойно и без какого-либо завистливого чувства, что всё у “помешшика” Никиты хорошо и удобно, да только ему, кузнецу-деревенщине, никогда не привыкнуть и не приспособиться к той нездешней жизни. Его жизнь – мимо этой жизни. 
И остаётся ли в ней какой-то смысл – он теперь не знал.

27 декабря 2015 – 20 января 2016 


Вредная пила


Совершенно случайно бросилась мне в глаза реклама импортной мотопилы. На стене магазина – баннер: девушка в маечке и шортиках держит вертикально эту мотопилу на фоне лесных зарослей. Мне доводилось не раз видеть, как легко запускаются моторы этих импортных пил.
У соседа по даче дом строили, надо строителям что-то отпилить: дёрнут шнур – завели, отпилили, заглушили.
Именно потому и вспомнилась сейчас наша советская мотопила “Дружба” (у меня, в частности, была в начале 1980-х годов “Дружба-4”). Купленная, кстати, по блату, через знакомых. Бывало, пока её заведёшь, так надёргаешься – от рук отстанешь. А завёл, боишься заглушить, пока бензин в бачке не кончится, а то опять придётся дёргать стартер до боли в пятках… 
Очень была капризная пила. Казалось бы, всё отрегулировано: и зажигание, и свеча, и карбюратор – нет причин не заводиться. А вот не заводится и всё... Даже мастер ничего не может сделать. А иной раз весь день работаешь, идёт безотказно. И это была особенность не только моей пилы, все они были такими вредными… Кроме того, громоздкая, тяжёлая, неудобная... Если дрова в лесу заготавливаешь, за день так натаскаешься – руки плетьми повисают к вечеру… Плохая инженерная разработка!
Но сейчас подумалось вот о чём: инженерная мысль, чтоб ей в стране развиваться и совершенствоваться, должна иметь свои корни, преемственность, особую свою культуру. В России дореволюционной эта преемственность формировалась, существовала и техническая культура естественным образом развивалась. 
Но после революции 1917 года и преемственность, и развитие уродливо прервались, лучшие умы были репрессированы, уничтожены, поумирали в годы разрухи и голода, или уехали на Запад, обогатив его своим изобретательским умом, как, к примеру, Сикорский, конструктор вертолётов. 
Не случись роковой революции, я убеждён, мы жили бы несравненно лучше, чем теперь. Эта революционная катастрофа унесла из нашей жизни всё лучшее на тот момент! Она разрушила не только трудовой, экономический, интеллектуальный потенциал России, но и генетический, и нравственный, и физический. 
Не будь этой революции, уверен, у России к сороковым годам сложился бы такой мощный экономический и военный потенциал, что и Гитлер не осмелился бы на нас напасть, а значит, население и экономика наша, избежав тех колоссальных военных потерь, сейчас не уступали бы США. Россия была бы страной более заселённой, более мощной и не дразнила бы врагов России доступностью своих природных богатств, и дьявольским соблазном – любой ценой подмять и уничтожить наше государство. 

02 января 2016


Ночная паломница

На песчаном берегу реки, на пляжном месте, горел костёр. Вокруг сидела компания поселковой молодёжи, в возрасте уже после двадцати лет. 
Был тихий, ясный вечер августа. В закатной стороне ещё не угасла полоска зари, но на землю уже опустились сумерки.
По соседству находился монастырский комплекс, обнесённый грубой временной оградой. Он строился. Но стоял уже храм и в нём проходили службы, хотя отделочным работам ещё не видно было конца. Возводились и другие различные здания, необходимые монастырю, который был мужским.
На противоположном берегу широкой реки раскинулся огромный город, в нём кипела и клокотала своя жизнь. А здесь, у костра, распивали водку, вели шумный разговор на близкие им темы… Вспомнили, что на том месте, где построили церковь, стояла прежде пивнуха. Железная, круглая, выкрашенная в тёмно-синий цвет, метко прозванная в народе “Шайбой”. И жизнь этой забегаловки была такая, что… Короче, поганое место. Не подходящее. Сознание не хотело мириться с тем, что церковь поставили на таком скверном месте. 
– Там земля на метр в глубину вся мочой и матом пропитана, – брезгливо поморщилась высокая разбитная Вера.
– Ну, это им не помеха строить хоромы, – съязвила Светка.
– Против власти не попрёшь, – заметил Лёха, – если им землю здесь выделили…
– А-а, наши поселковые сюда в церковь не ходят, тут же все знают, на каком месте она построена, – добавил Егор, махнув равнодушно рукой.
– Зато из города сколько прётся народу в выходные дни!.. – подметила Наташка.
– Так они-то не знают ничего… Везут монахам доход, – хохотнула Светка, обсасывая хвост вяленого леща.
Ниже по течению реки – берега? соединял километровый мост, и посёлок входил в городскую черту.
– Вообще-то церковь должна быть открыта круглые сутки, чтоб я в любое время могла туда прийти, – заявила Наташка. – Мне вот, раз, и захотелось ночью помолиться, а там, как в нашем магазине – часы работы “от и до”.
– Так молись, кто тебе не даёт, – предложил с усмешкой Лёха. Он оставался трезвее всех.
– А мне надо в це-еркви! – настаивала Наташка.
– Что из-за тебя одной там кто-то должен сидеть, что ли, ждать тебя?
– Да! И сидеть, и ждать, раз это церковь! Я вот сейчас пойду и потребую, чтоб мне открыли церковь. Помолиться хочу.
– Кто тебе такой поддатой откроет? – снова усмехнулся Лёха.
– А я им там устрою тогда! – пригрозила с апломбом Наташка.
Она решительно встала с доски, приспособленной под скамейку, и, виляя фигуристой попкой, двинулась к воротам монастырской ограды.
Разговор оборвался. Все с любопытством смотрели ей вслед. Они были далеки от духовной жизни, которая в обществе после семидесятилетнего перерыва только-только начинала пускать корешки, ничего в ней не понимали, имели свои самые верхушечные представления, но о церкви, монахах и монастырской жизни судили с присущей молодости категоричностью. 
Наташка дошла до решетчатых ворот, сваренных из прутьев, конечно, они на ночь были заперты изнутри. Она принялась стучать, железо загрохотало в тишине как-то устрашающе грозно. Это ничуть не смутило её. Через короткое время из сторожки вышел человек и широкими скорыми шагами приблизился к воротам.
В представлении Наташки это был огромный мужик, в шапке, с большой бородой, казавшейся во тьме чёрной.
– Что вам нужно? – спросил послушник спокойным тоном.
– Мне надо в церковь! – заявила раздельно и настойчиво Наташка.
– Церковь уже закрыта, – ответил послушник с простодушным удивлением, которое исходило, видимо, от недоумения, что в столь очевидно позднее время, в будний день, среди недели и человек с такой решительностью заявляет, что ему надо в церковь. – Приходите утром, – предложил он.
– Мне надо сейчас! – неуступчиво повторила она.
– Сейчас нельзя. Всё закрыто, служба давно кончилась. Священник отдыхает.
– Нет, пустите! Мне надо! – требовала Наташка.
– Да зачем? 
– Надо и всё, – вызывающе проговорила она.
– Приходите завтра утром. Милости просим.
– Завтра к вам придут восемьдесят человек и будут молиться с постными… – она хотела сказать мордами, но на ходу поправилась: – лицами. А мне надо сейчас. Душа просит и всё.
– Храм закрыт, ключи у священника. Я не могу вам ничем помочь, неурочный час.
Непреклонность послушника только подливала масла в огонь её решительности.
– Позови священника! – потребовала она, угрожающе дёргая вновь загрохотавшую в тишине калитку.
– Как я потревожу его, – смущённо проговорил великан, испуганно придерживая калитку и пытаясь пригасить её грохот. – Он весь день был в трудах, и в богослужебных, и в строительных,  теперь отдыхает, пожилой человек, ему рано вставать… Не надо его беспокоить.
– Позови священника и всё! – вновь потребовала  категорично Наташка. 
– Хорошо, – пообещал огорчённым тоном сдавшийся послушник, – только, прошу, не стучите, пожалуйста, так дерзновенно, – и нехотя побрёл в жилое здание.
Прошло минут около десяти. За это время решительность в Наташке начала остывать, девушка оробела, стушевалась. Невольно оглянулась – костёр ещё горел, высвечивая силуэты сидящих вокруг него. Наверняка и они сейчас видели её силуэт возле ворот за эти какие-то семьдесят-восемьдесят шагов; может, даже потешались злорадно над её поступком.
Наконец, слабо стукнула дверь. Вышли двое, сторож и за ним негромко покашливающий невысокий человек. У ворот послушник посторонился.
– Что вы хотели? – спросил усталый старческий голос второго пришедшего.
– Мне надо в церковь! – уже не так настойчиво, но ещё по-прежнему вызывающе проговорила Наташка.
– Открой, – попросил кротко старик.
Сторож загремел замком, высвобождая его дужку из проушин. Распахнул решетчатую створку на ширину, достаточную для прохода Наташки.
Она шагнула в проём и двинулась ко храму, она добилась, чего хотела, и была удовлетворена. Священник шёл сзади. Невольно замедляя шаги, она слышала сквозь похрустывание камешков щебня под ногами, как за её спиной позвякивают в связке ключи, видимо, перебираемые в руке священника в поиске нужного.
Дойдя до ступенек, Наташка осеклась, будто какая-то сила остановила, весь пыл её угас.
Она повернулась к священнику и, сама не ожидая того, проговорила надломленным, почти плачущим голосом раскаянья: 
– Не надо.
После этого ожидала она возмущения, упрёков…
Но священник вздохнул и, осенив её крестом, тихо промолвил: 
– Иди с Богом.
Его слова, сказанные с неожиданным сочувствием, пониманием и теплотой, вызвали в ней щемящее чувство вины перед этим пожилым человеком, потревоженным по её прихоти в такое позднее время.
Сторож пропустил её молча, снова загремев замком. За воротами у Наташки вырвался невольный вздох, она виновато подняла взгляд к небу, оно уже было тёмным, и Млечный путь искрился в безбрежном пространстве светлой полосой мелких бисерных звёздочек. 
Наташка почувствовала, что к костру она возвращается какая-то другая, нежели та, которая уходила от костра.
Встретили её молча, но с любопытствующими взглядами.
– Ну что? – первым нарушил это молчание Лёха.
– Дура я! Вот и всё, – призналась Наташка устало и опустошённо.
Костёр догорал, становилось холодно, с реки тянуло сыростью, водка давно кончилась, на всех накатила похмельная дрожь. Молча собрались и пошли. 
Наташка приотстала, остановилась, с минуту смотрела сквозь тьму в сторону монастыря, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Они были неприятными, какими-то горькими, эти ощущения, но Наташка чувствовала, что были они важными.

12 января 2016


Бегунок


У моей десятилетней внучки на молнии её пальтишка бегунок при застёгивании закусил ткань с обратной стороны, да при этом как-то так подвернул её, что ни в ту, ни в другую сторону сдвинуть бегунок я не мог, заклинило намертво, даже плоскогубцами не удалось его протянуть, чтоб ткань зажатую, закушенную высвободить. Время от времени принимаясь за эту операцию – два дня бился, бесполезно.
А внучке завтра надо отправляться в дальнюю дорогу, а на улице мороз минус двадцать, как она поедет не в застёгнутой куртке до Москвы?
Умная Маринка подсказывает: надо разломить отвёрткой бегунок да поставить новый. 
Выхода нет, пришлось так и сделать.
Знаю, что бегунки продают в ателье по пошиву и ремонту одежды, доводилось как-то пару раз там их покупать. Пошёл, а уже вечер. В первом ателье нет ничего. Во втором выбрал один бегунок, вроде, подходящий, но я весь в сомнении. А мне говорят: “Не подойдёт – приносите обратно”. Купил. Бегунок не подошёл. Но я думаю: если я его вот здесь подпилю, а вот тут надфилем подточу, может, он и подойдёт. Нет. По ширине замка подходит, по толщине – никак. Но бегунок я уже испортил. Не вернёшь. Да невелики, думаю, деньги, тридцать рублей. Чуть больше стоимости каравая чёрного хлеба. Но всё же огорчительно.
Припоминаю ещё одно ателье на остановке “Мичуринские сады”. Прыгнул в автобус, помчался. Дело уже совсем к часу закрытия подобных заведений. Пять остановок проехал, но нет бегунков и там. Девушка в ателье говорит, что бегунки могут быть в мастерской по ремонту обуви, в соседней комнате. Я метнулся туда, а там уже закрывают дверь на замок. Но в положение вошли. Показываю поломанный бегунок. Худощавый молодой человек снял с полки коробку, порылся в ней, говорит: “Вот”. И протягивает мне бегунок б/у.
“Сколько? ” – спрашиваю.
“Двести! ” – отвечает парень сходу. 
У меня от удивления ремень на брюках лопнул. Тогда уж выгоднее новую молнию поставить. Ну, хва-ат паренёк! И совершенно невозмутим. Наглая такая морда. Что, торговаться с ним? Я повернулся и ушёл.
Уже ночью в постели я вспомнил, что ведь недалеко от нашего дома есть две будки СРО (срочный ремонт обуви), там же часто меняют молнии в обуви. Может, найдётся что-то по сходной цене? Отъезд внучки в тринадцать часов. Утром я побежал в одну из этих будок. Сидит там молодой человек, восточной национальности, порылся он у себя в коробочке – не нашёл нужного бегунка. Иду дальше, стреляю по сторонам ищущим взглядом, неожиданно вижу – ещё одно ателье по пошиву и ремонту одежды, которого я прежде здесь не замечал. Нужды-то не было. Дай-ка, думаю, сюда загляну. Вхожу. Сидит бабушка лет за семьдесят, божий одуванчик, строчит на швейной машинке. Приветливо так улыбается.
Объяснил ей ситуацию: внучка десять лет, замок-молния вышел из строя, мороз минус двадцать, бегунок… Подаёт она мне коробочку – выбирай. Нашёл, вроде, подходящий. Сколько? Да ничего не надо. Даром бери. Возьми ещё, на всякий случай, не подойдёт один, может, подойдёт другой. Выбрал аж четыре штуки, пообещал оставшиеся вернуть.
Откуда в ателье эти замочки? А приносят новые молнии вшивать, от старых бегунки остаются, вот бабушка их в коробочку и складывает.
Подошёл ведь бегунок, заработал замок, не замёрзнет теперь внучка. Какой благодарностью проникся я к этой бабушке-старушке. Сказано в Евангелии “За всё благодарите”. Быстренько снова собрался, побежал в магазин. Купил триста граммов конфет “Красный мак”. Прихожу к бабушке, благодарю.
Как, говорю, вас зовут, за кого молиться мне? Лидия, отвечает. От конфет отказывается. Настоял, взяла. 
Конечно, тут уж невольно подумалось: насколько разные люди – современный молодой парень-хват, и эта бабка, успевшая, видимо, ещё хлебнуть несладкой жизни военного и послевоенного времени середины прошедшего века.
Так кому же из них уважение?
А доброе дело само молится за того, кто его творит. 

14 января 2016


Резиновые изделия


Очень простенькая афишка на транспортной остановке приглашала желающих прийти в один из залов Дворца культуры на лекцию-спектакль по проблемам похудения. Дворец был рядом. Те, кто в ожидании автобуса или трамвая от нечего делать невольно прочитывали эту афишку, иронично кривили губы и отводили от неё взгляд с презрением: уж слишком много было повсюду шарлатанских призывов о встречах со специалистами вплоть до межгалактических академий, тайных Вселенских знаний, о диетах и обещаний с гарантией о чудесном похудении в две недели, за три дня и тому подобное. Время такое: кто как умеет, тот так и обманывает других, делает свои деньги – эпоха возрождения “золотого тельца”. 
Но здесь в правом нижнем углу афишки была красная броская надпись: “Бесплатно”. И уже эта наживка интриговала: ведь на халяву, говорят, и скипидар – ликёром кажется. Лектор был заявлен как доцент кафедры по проблемам ожирения Академии жизневедения, кандидат диетологических наук… Тоже всё с привкусом шарлатанства.
Однако в субботу к двенадцати часам в зале, указанном в афишке, как ни странно, собралось десятка полтора тучных людей, почти все женщины, они заметно комплексовали, стыдились друг перед другом своей полноты; испытывая неловкость, постоянно поправляли одежду, разглаживали на ней собирающиеся непокорные складки, словно стараясь казаться стройнее, чем есть… Но когда они свои широкие зады пристраивали на стулья, те под ними терялись и казались детскими.
Из минуты в минуту назначенного времени на подиуме появился очень подвижный сухощавый человек лет чуть, может, больше сорока, немного ниже среднего роста, с клиновидной бородкой на узком лице, с мягкими вьющимися волосами, с приветливой улыбкой. Негромким, но внятным голосом, он объявил, что лекция его не будет для слушателей утомительна, обременительна и вместе с демонстрацией займёт не более пятнадцати-двадцати минут. Это вызвало у присутствующих смешки недоверия: ну что можно рассказать за такое короткое время о столь серьёзной проблеме, которая мучает пришедших людей многими годами? Ясно, очередное шарлатанство… Вся разница, что на сей раз шарлатанство бесплатное. Но тоже, наверное, не бескорыстное?..
Речь его была быстрой, с вкрадчивыми доверительными интонациями. Скорее, он походил не на учёного, а на профессионального уличного попрошайку, которому невозможно отказать за его виртуозное мастерство.
– Суть моей демонстрации, – сказал он, – невероятно проста и неопровержимо убедительна. И в этом вы сейчас как раз сами и убедитесь, простите за тавтологию. 
Энергично повернувшись на подиуме к столу, который до этого совершенно не бросался в глаза сидящих в зале, доцент с ловкостью фокусника одним резким движением кверху сдёрнул простынь. На столе стояли в полупрофиль к зрителям три совершенно одинаковых резиновых куклы телесно-воскового цвета, ростом в полметра, полностью обнажённые, мужского пола, очень гармоничного аполлонического сложения. Слева от них находилось красное пластиковое ведро. У каждой фигурки под мочеиспускательными органами стояли прозрачные мерные кружки с яркой, броской градуировкой, видимо, вручную нанесённой маркерами поверх заводской, невидимой на расстоянии. 
– Итак, начинаем, – объявил доцент. – Смотрите и думайте. Говорить я почти не буду, здесь главное – смотреть и думать, простите за тавтологию. А думать за вас я, конечно, не могу. Хотя… Хотя то, что покажу, уже мною обдумано за вас…
Он стремительно переместился на заднюю сторону стола. С лица его всё время не сходила озорная усмешка, будто он собрался всех дурачить.
– Не государственная тайна, – проговорил патетическим тоном лектор, – что в мире всё больше становится тучных людей. Это особенно заметно, когда телевиденье показывает нам в новостях американские соединённые штаты. Однако такая напасть не обошла и нашу страну. Эти три человечка символизируют, простите за тавтологию, три разных принципа питания. Вот этот человек – какое количество энергии тратит, такое и восполняет, питается он разнообразно, ест всё, но умеренно. Подчёркиваю – умеренно, простите за тавтологию! Он ведёт, говоря проще, гармоничный образ жизни. Поэтому кру?жечка ему не нужна. Я её заберу в свои руки, она мне понадобится для дальнейшей работы. Средний будет тратить энергии больше, чем восполнять её с помощью пищи. Он будет недоедать и постепенно начнёт худеть. Для наглядности они все трое наполнены одинаковым количеством подкрашенной воды.
Доцент включил краник, и в кружку под средней фигуркой потекла струйка светло-фиолетовой жидкости. По залу пробежал лёгкий двусмысленный смех…
– А вот этот человечек, – продолжил свой рассказ лектор, – будет потреблять продуктов больше того, чем ему необходимо. Он будет пе-ре-е-дать! 
Доцент и здесь включил краник, и в кружку тоже потекла струйка воды.
Далее он кружкой, которую забрал у первой фигурки, зачерпнул из ведра и, откинув крышки на макушках голов двух человечков, стал заливать жидкость внутрь. В одного – меньше, чем вытекало, в другого – больше, чем вытекало. Зрители внимательно наблюдали. Через несколько минут одна фигурка “похудела”, а вторая начала полнеть, раздуваться и скоро сделалась уже уродливо-тучной. Доцент закрыл краники, положил ладонь на макушку  головы располневшего человечка и сказал:
– Ну вот. Для него теперь станут привычными: во-первых, малоподвижность, во-вторых, мечты о похудении, в-третьих, неизбежность всевозможных болезней и, в-четвёртых, необходимость принимать большое количество лекарств. Которые, в свою очередь, станут усугублять его болезни. “По возможности – больше двигаться; по возможности – меньше есть!” – вот таким девизом и закончим мы нашу сегодняшнюю встречу. А для желающих обогатиться более основательными знаниями я предлагаю благотворительный курс из четырёх лекций по выходным дням. Милости просим.
Доцент назвал место, время и числа. После чего он незаметным движением руки столкнул с края стола рулончик, который раскатался, повиснув и наглядно демонстрируя только что произнесённый девиз: “По возможности – бо?льше двигаться; по возможности – ме?ньше есть!”  И добавил:
– И никакие даже межгалактические чудеса и диеты не заменят нам собственных самых простейших и очень даже земных усилий. И усилия эти (тут кто-то из сидящих иронично прошептал фразу “простите за тавтологию” и прыснул), и усилия эти, – продолжал доцент, ни капли не смутившись, – должны быть постоянны, последовательны, бескомпромиссны, терпеливо-упорны и без расчёта на мгновенный успех. Полнота – не деньги, не скоро истратишь… Механизм похудения, как видите, проще некуда, но потрудиться придётся. Всё будет зависеть от вашего характера. А характер, я подчеркну, здесь нужен сильный, чтобы себя держать в узде. Как держал наших родителей в узде голод в годы войны и после. Сейчас – изобилие пищи, и держать в узде придётся себя самим. Желаю успеха!
Люди молча и угрюмо стали расходиться. Лишь одна тучная дама, плавно переваливаясь утицей с боку на бок, уже на выходе хохотнула, откинув красивую голову назад, и громко, язвительно произнесла в потолок, ни к кому не обращаясь: “Кукольный театр!”

*   *   *

Мир, однако, слухами полнится. В следующий выходной в это же время тот же зальчик в ДК был полон серьёзными людьми и едва вместил всех желающих послушать доцента и посмотреть на пикантных резиновых человечков, возбудивших острый интерес публики.

20 – 28 февраля 2016


Лесозаготовщик


Мы с ним случайно разговорились и познакомились тридцать первого мая две тысячи десятого года на железнодорожном вокзале города Кунгура. В последний день победного месяца. Завьялов Евгений Павлович из села Кы?ласово. Он приезжал сюда в больницу. На его пиджаке была прикреплена медаль “За доблестный труд в Великой Отечественной войне”, но лента на колодке оказалась истрёпана и засалена до такой степени, что это жалкое состояние уважаемой награды сразу бросалось в глаза и привлекало к старику внимание. Был он рослый и ширококостного телосложения, чуть ссутулился, одет в серый помятый пиджак. Обут в резиновые сапоги, хотя погода стояла сухая. Имел очень деревенский вид.
 С этой засаленной и неприглядной муаровой ленты медали и начался наш разговор. На моё любопытство он пожаловался, что дочь живёт в Перми, но сколько он её ни просит, она никак не может купить ему эту ленту для медали. Я говорю старику, что такие ленты свободно продаются в магазине военторга и купить не проблема.
Евгений Павлович, как я узнал, родился 13 января 1930 года. Работать пошёл очень рано, в одиннадцать лет, когда началась война, трудился в колхозе. Сеяли вручную хлеба, тракторы были большой редкостью: колёсники и газогенераторные “натики” (бакла?жечники, на деревянных баклажках работали). Разные самые работы приходилось выполнять, посильные для его возраста. На трудодень давали по двести граммов зерна. Осенью, говорит, получишь кутузо?к – и на весь год. А как его на год растянешь?.. Суррогат приходилось есть. Мать гнилую картошку с молоком сделает и кушай эту блевотину… 
Когда Евгению исполнилось пятнадцать лет, он с 1945 года по 1950 год, пять зим, отработал на лесозаготовках (желание не спрашивали): Шалашино, Пальник, Челяба… Возил брёвна на коне по кличке Ма?лко. Длина бревна шесть метров десять сантиметров. Мороз-не-мороз, а спать лошадям приходилось на улице. Рогожей мочальной накроешь коню спину и всё. Кормили лошадей скудно сеном, которое привозили с собой из колхоза своего. На ночь сена дашь прямо на снег кучкой под ноги, а конь когда ест сено, всё равно растолкает его мордой по сторонам.
Стояли на квартире у хозяйки.
Ночью встанешь, выйдешь коня попрове?дать, недоеденное сено подгребёшь, в кучку обратно соберёшь, пописаешь на него, подсолонишь, и конь доест все объедки подчистую. Коня берёг, жалел и никогда не бил. При перевозке один конец бревна на санки на колодку цепью в обмотку крепится, а второй по дороге волоком тащится, Евгений этот конец всегда с нижней стороны топором ошкуривал, чтоб скольжение было, чтоб коню было легче везти. Иногда бревно попадётся толстое, такое увесистое, что коню его везти очень тяжело. Чтоб стронуть этот воз с места приходилось дровни расшатывать. “Но, Малко! Но!” – подаёт хозяин команду. Конь послушно напрягается и потихоньку стронет воз с места, потянет, повезёт.
Поведал Евгений Павлович, как один мужик в таких случаях бил своего коня стя?гом (деревянная палка диаметром пять-семь сантиметров, в обхват пальцами руки, используемая в качестве рычага, при перекатывании и загрузке бревна на сани). 
А я знал в нашей деревне одного человека, который, рассказывали люди, на лесозаготовках забил со злости своего коня цепью насмерть. За это отсидел срок, кажется, года два.
Хлеба лесозаготовителям, делится Евгений Павлович, давали по шестьсот грамм; варили для них суп, бульон, картошка в нём “одна другую догоняет” – жидкий. А работа весь день на холоде… Очень тяжело приходилось. Каторга просто.
А вшей было, не поверишь, говорит он, как льняное семя сыпались из головы, если поскребёшь…
После Евгений выучился на тракториста и всю дальнейшую свою жизнь связал с техникой… В армию он не был призван, обнаружилась серьёзная проблема с ушами, видимо, ещё пацанёнком простудил их в годы войны…
Сейчас Евгений Павлович живёт, говорит, один, овдовел. Перед самым прибытием электрички я, на всякий случай, спросил его адрес и записал. 
9 мая 2012 года (раньше что-то не получилось) я отправился в Кыласово. От электрички два с половиной километра пришлось идти пешком. Да разве это расстояние для меня, перемерявшего ногами за жизнь бессчётное количество вёрст? В селе, а оно оказалось довольно большим, вспомнив поговорку «Язык до Киева доведёт», отыскал домик старика на берегу речки, у висячего моста. Евгений Павлович был жив. Он не сразу вспомнил почти двухгодичной давности нашу случайную встречу на вокзале. Конечно, очень удивился моему приезду, на лице его так и блуждало какое-то тревожное недоумение, зачем я разыскал его. А я привёз ему муаровую ленту, взамен истлевшей обтянул ею в десять минут колодку медали, и награда обрела яркий, нарядный и переливчато-праздничный вид. И к двенадцати часам мы с ним отправились на сельскую площадь, где собрались на праздничный митинг у памятника последние ветераны войны и ветераны тыла. 
Досталось этому поколению лиха с горюшком хлебнуть.

31 мая 2010.
26 марта 2016

 

Содержание

Прошлое и будущее
Страшный крик в ночной согре
Сумасшедший младший лейтенант
Молитва из маминого клубочка
Ноги государства 
Божья яма
На вокзале
Вечерние картинки
Гроза
Голод
Драка
Артистка
Справедливая ругачка
Игра в войну
Нечистый пол
Как меня заразили клаустрофобией
Неостановимое
Диалог
Безгрешная
Пять минут на чтение
Признание
Таинственная записка
Автограф
Друзья
Ложь во спасение
Голубой сахар
Второй дом от угла
Антисемиты
Очнись, Россия!
Не рви колготки!
Система Станиславского
Цыганка
Цыганята
Тридцать – из одного
Однажды тихой, лунной ночью
Голуби
Которая из них?..
Разговор
Окопаться до рассвета
Приманка для грызунов
И сердце затрепетало
Хобби генерала 
Роковые пуговицы
Между двумя словами
Сон
Гинекология
Как продать душу...
Забойщик
Реквием по любви
Справка о нашем здоровье
Защитник Белого Дома
Случай в городе Пугачёве
Повешенный Ленин
Второй выстрел
Беседа атеиста с верующим
Молитва за писателей
Спокойствие и уверенность
Воскресшая
Старый детдомовец
Необычная радуга
Под ма?терным дождём
Загадка
Гадюка уже вползла
Крутояров
Две собаки
Жизнь мимо жизни 
Вредная пила
Ночная паломница
Бегунок
Резиновые изделия
      Лесозаготовщик


Литературно-художественное издание

Виталий Анатольевич Богомолов


Жизнь мимо жизни.
Былинки, рассказы

 

Оформление обложки Ирины Мингалёвой
Компьютерная вёрстка Алексея Щелканова
Редактор Марина Хабирова

Фото автора на четвёртой стороне обложки
работы Владимира Бикмаева

Б 74

Богомолов В.А.
Жизнь мимо жизни. Былинки, рассказы: – Пермь, 2016. – ??? с.

 

Книгу известного пермского писателя, лауреата литературных премий, составляет цикл коротких произведений современной тематики.

 

Книга издана на средства автора 
и при спонсорской помощи
Арапова Александра Ивановича, 
учителя Ленской школы

 

Дорогой читатель, 
отзывы о книге присылайте по адресу:

 

E-mail: vitbogomolov@yandex.ru 
Или:
Россия, 614000, г. Пермь, ул. Сибирская, 30.
Краевая организация писателей.


Подписано в печать (???).2016
Формат 84 ? 108 ?2. Бумага ВХИ.
Гарнитура “Times”.
Печать ризографическая. Усл. печ.л. ???
Авторских листов 8,25.
Тираж 500 экз. Заказ № ???

__________________________

Отпечатано в ООО “Абрис“.
614000, г. Пермь, ул. ???
Тел.: 8 (342) 293-32-37; 294-59-19